Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
Расширенный поиск  

Новости:

Правила Форума: личная порядочность участника и признание им царящего на Форуме принципа субординации, для экспертов вдобавок – должная компетентность! Внимание: у Администратора и Модераторов – права редактора СМИ!

Автор Тема: К. Сомов ЖИЗНЬ НА ВОЙНЕ (ИЗ НОВОЙ КНИГИ О БЫТЕ НА ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ)  (Прочитано 13170 раз)

Платунов Евгений

  • Эксперт
  • Участник
  • *****
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 4 135
  • Платунов Евгений Владимирович
В НЕВОЛЕ

Особенно остро табачная закрутка, – да что там закрутка, маленький «чинарик» ‑ ценились в плену. В официальных нормах питания для советских военнопленных выдача табачных изделий не предусматривалась вовсе, однако порой они их все же получали.
Попавший в плен к фашистам в мае 42-го Дмитрий Небольсин вспоминал, что когда он находился в шталаге 2А (Нойбранденбург. Германия), там «… иногда выдавали махорку, нашу русскую, моршанскую, захваченную немцами на советских складах. Курить хотелось не меньше, чем есть. Закрутка махорки менялась на пайку хлеба, точно так же к курящему пристраивалась очередь, чтобы получить недокуренный охнарик, который после одной или двух затяжек передавался другим и так до последней крошки дыма. Табак ценился на вес золота, за щепотку махорки отдавали последнюю пайку хлеба. Человек умирал, а напоследок перед смертью просил покурить».

По воспоминаниям Небольсина, в том же шталаге 2А, но уже в 1943-44-м вместо махорки стали выдавать (тоже иногда) по пачке эрзац-сигарет. А во время работы у немецкого бюргера в усадьбе Фельдберг Дмитрий и его товарищи получали табак на неделю из расчета 1 сигарета в день. Для завзятых курильщиков это, конечно, было мизерно мало. Выручали наших соотечественников работающие в усадьбе по найму гражданские поляки, делившиеся с ними табаком-самосадом.

Находившийся в 1943-м в лагере Алленштайн (ныне польский Ольштын) ленинградский ополченец Борис Соколов написал в своих воспоминаниях о том, как его товарищи выпрашивали сигареты у богатых куревом (снабжавшихся табаком и продуктами по линии «Красного Креста» ‑ К.С.) англичан в соседнем блоке и те порой «с барского плеча» бросали им окурки:

«Вот к проволоке прильнули двое, быстро уловившие английское произношение и ловко его имитирующие. Получается у них великолепно. Вероятно, не зная по-английски ни одного слова, они, сюсюкая сквозь зубы, ведут между собой диалог, создавая иллюзию английской речи. Это уже по-настоящему заинтересовывает англичан. Собравшись небольшой кучкой у проволоки, они хохочут, показывая на наших артистов пальцами и кивками головы, сопровождая все это и другими одобрительными жестами и возгласами. Это слишком оживленное представление прерывается немцами. Двое из них быстро заходят в наш блок, а один – в проход между блоками. Артистов прогоняют, а зрители, как по команде, показывают немцам спины. В награду артистам бросаются две сигареты. Одна, увы, падает в проход, где ее и подбирает немец и как ни в чем не бывало опускает в свой нагрудный карман. Немцы тоже не богаты на табак. Не раз видел по лагерям, как они тайком подбирают окурки англичан и американских негров».

Здесь хотелось бы привести небезынтересную историю, рассказывающую о том, как из-за большой тяги к табаку люди порой… попадали в плен. Ее автору книги «В фашистском плену» Сергею Голикову рассказал воевавший в партизанском отряде Петр Муковкин. Немцы захватили его в полувоенной форме с красноармейскими документами, и именно эти обстоятельство спасли ему жизнь. Будь он в гражданской одежде и без документов, удостоверяющих, что перед немцами военнослужащий, Петр был незамедлительно расстрелян или повешен как бандит. А так раненый Муковкин попал осенью 1942-го в Рославльский лагерь, где об обстоятельствах своего пленения поведал следующее.
– С табачком так совсем приходилось туго, – рассказывал он. – Курить страсть как охота. Помучаемся, помучаемся, да и пойдем, бывало, добывать себе курево. Найдем телефонный провод, определим укромное местечко, перережем проволоку, спрячемся и сидим ждем. На войне связь должна действовать бесперебойно. Я сам связист, знаю. Если связь не действует, то командир обязательно пошлет солдат искать повреждение. Это закон. Ну, а нам того и надо. Вот слышим, ползут. Если один, то хорошо. Ничего и двое. Трое тоже еще не страшны. Мы приготавливаемся, распределяем между собой немцев и неожиданно для них выбегаем. Убьешь фашистов, возьмешь у них противные сигареты и день кое-как перебиваешься. Правда, немецкие сигареты вонючие, не то, что наша русская махорка, а курить надо.
Так что вы думаете, ведь догадались, сукины дети. На исправление провода стали целое отделение посылать. Опять, значит, мы остались без курева. Без хлеба еще день, два, даже неделю можно жить. А без курева никак не обойдешься. И вот однажды нам пришлось держать бой с целым таким отделением. Тут меня и ранили.

Вернувшись же к воспоминаниям Соколова о том, как англичане и американцы пренебрежительно бросали нашим пленным окурки через разделяющую блоки «колючку», хочется привести маленький отрывок из воспоминаний попавшего в плен весной 45-го Генриха Метельмана о том, как это происходило в американском плену уже с его соотечественниками.
– Кое-кто из охранников курил, и как только они бросали окурки, среди наших начиналось настоящее сражение за право «добить». У меня эта картина вызывала отвращение – я все еще продолжал верить в честь и достоинство человека.

Выдача попавшим в советский плен солдатам и офицерам вермахта табачного довольствия предусматривалась нормами их питания. Старшим офицерам полагалось по 20 штук папирос в день и по три коробки спичек на месяц, чинам рангом пониже – 15 папирос в день и те же три коробки спичек. Солдаты, как правило, получали махорку.
Сбитый над Каспием стрелок-радист бомбардировщика люфтваффе Клаус Фритцше спустя годы написал: «Русские пытаются завести с нами разговор. Матрос, улыбаясь, подает клочок газетной бумаги, я даю понять, что не понимаю. Тогда он начинает крутить этот клочок, положив на него махорку, сформировал и предлагает мне эту гильзу склеить слюной. К моему счастью, пилот имеет некоторый опыт и детально объясняет, что нужно делать.
Вот так впервые закурил махорку под взрывы бомб, которые сбросили на нас оставшиеся в строю товарищи эскадры № 100. Ранее вообще не куривший, с тех пор я стал курить махорку беспрерывно в течение шесть лет. Вернувшись на родину, не мог привыкнуть к тогдашним сигаретам. Продолжал курить махорку, которую покупал у советских военных. От махорки все же пришлось отказаться, поскольку непривычный для немцев запах дыма стал отталкивать от меня людей».

НА ТАБАК

Столь полюбившаяся Клаусу Фритцше русская махорка трудившимся в тылу людям доставалось нелегко. Очень часто «на табаке» кроме женщин и подростков работали совсем еще дети.
– Я помню, как помогала своей тете выращивать табак, – вспоминает жительница села Усть-Калманка Алевтина Кузнецова. – Для солдат требовалось много махорки, поэтому всем колхозницам давались деляны по 30 соток. Тетя брала меня и своих дочерей, чуть постарше меня, на посадку табака. Потом начиналась прополка. Наши детские ручонки были в ссадинах и занозах, кожа потрескавшаяся. Но самым страшным для нас было время, когда табак зацветал. Ежедневно, привязав к себе холщовые сумки, брали по ряду и шли с одного конца поля до другого, обрывая цветы и складывая их в сумки. Стояла жара, одолевали оводы, из глаз и носа текло, мы без конца чихали. А ряду, казалось, не было конца. Домой брели в каком-то полупьяном состоянии. Потом по такой же технологии обрывали листья табака и собирали стебли, их связывали в вязанки и через все поле несли к единственной телеге. По полю двигались маленькие фигурки, стоял оглушительный чих. Эту картину надо было только видеть! С тоской глядели мы на солнце и мысленно умоляли его двигаться побыстрее, чтобы добрести до речки и вымыть в первую очередь глаза и нос. Такая изнурительная работа продолжалась все лето. И как мы радовались, когда нас освобождали на 2-3 дня и отправляли на ферму делать кизяк. Станки были больше нас, но по сравнению с табаком эта работа была для нас раем.
Эвакуированный из Ленинграда в село Старо-Ажинка Евгений Монюшко:
– Отцу предложили пост сторожа, нас с братом, видя, что мы «не потянем», направили сначала на работу очень легкую в физическом отношении – «на табак». Под большим навесом с решетчатыми стенами сидели рядами женщины и ребята лет 12-13, обрезали с табачных стеблей большие листья для сушки, а стебли метровой длины и толщиной у комля в два пальца разрезали острыми ножами вдоль на четыре части. Эти высушенные стебли в дальнейшем крошили в мелкую крупку – махорку, но операция требовала предварительно хорошей просушки. Сначала работа пошла легко, но уже к середине дня от непривычного запаха и густой табачной пыли, забивавшей и нос и глотку, начала кружиться голова, появилась резь в глазах, тошнота…»

В годы войны многие табачные фабрики страны оказались в зоне оккупации, и тогда резко возросло значение Бийской махорочной фабрики. Как вспоминали ее бывшие работники, в цехах тогда трудились подростки и женщины, работать приходилось по 12, а иногда и по 18 часов. Спали тут же, в цехе, на калорифере или на куче махорки – от нее шло тепло, хоть как-то согревающее людей в не отапливаемом цехе. Готовую продукцию грузили на подводы, отправляли на станцию и далее на фронт.

«Разрешите всех ваших инженерно-технических сотрудников, рабочих и работниц поблагодарить от имени нашего гвардейского подразделения за высококачественную продукцию вашей фабрики – махорку. Для вас не секрет, что махорка в условиях фронтовой жизни является неразлучным другом, с которым как бы и поговоришь, и успокоишься», – так писали в адрес Бийской табачной фабрики гвардии капитан Шестопалов, старшина Хмылев и младший сержант Копылов.

Подобных писем в годину испытаний работники Бийской «табачки» получили сотни. Их «дымная» продукция без всякого преувеличения помогали воевать. По рассказам фронтовиков Бийская махорочка в окопах пользовалась авторитетом, а для сибиряков – не обязательно уроженцев Алтая – выступала еще и в качестве своеобразного привета из родных краев, а потому ценилась вдвойне.

– Я до войны не курил, вспоминал житель Павловска бывший артиллерист Федор Стрельцов, ‑ а на фронте, что получилось: привезли бийскую махорку. Все ребята: о, бийская махорка! И я ее закурил. Та махорка была, как родная! Смотришь, какое-то переживание: убьют кого или ранят: ох, думаю, закурю. Это как-то успокаивало».

За годы Великой Отечественной в Бийске было выработано 534 437 ящиков курительной и 120 78 ящиков нюхательной махорки. Ее вкус и по сей день помнят многие ветераны Великой Отечественной.

ЭРЗАЦ И «АТТИКА»

В мирное время в рацион солдата вермахта сигареты не входили, и он должен был приобретать их за свой счет. Но у войны свои законы и, как следует из справки о рационе немецкого военнослужащего на территории СССР, которую приводит в своем незаконченном романе «Жизнь моя, иль ты приснилась мне» известный писатель-фронтовик Владимир Богомолов, солдатам и офицерам вермахта полагалось в этом случае по 6 сигарет в день. Кроме того в качестве «маркитанских товаров» (надо думать, уже за деньги) они могли получить раз в месяц 5 пачек сигарет, 2 плитки соевого шоколада и три пачки печенья. В продуктовом рационе румынского солдата в графе «табак» значилось – 6 папирос и 10 граммов рассыпного.
Так, конечно, было далеко не всегда. По воспоминаниям командира саперного батальона 79 пехотной дивизии вермахта Гельмута Вельтца, в Сталинградском «котле» они поначалу получали в сутки по три сигареты, две палочки леденцов и, если посчастливится, иногда плитка «шокаколы и клякса джема».

Кстати сказать, аналог немецкой «шокаколы» имелся и в Красной Армии, о чем в своей книге «Наедине с прошлым» упоминает фронтовой журналист Борис Бялик:
«Нам очень помогали плитки шоколада, выданные в дорогу по случаю сильных холодов. Это был не простой шоколад, а с примесью сухого спирта: по своему действию плитка равнялась дневной норме доппайка.
Я говорил:
– Хочу сохранить штуки две до мирного времени. Буду сидеть в театре, покусывая шоколад, и все мне будет нравиться…
Но мы не сохранили ни одной плитки даже до начала операции».

Но что касается табачного довольствия вермахта в Сталинграде, то и там все порой происходило по знакомому принципу «Кому война, кому мать родна». Окопникам по три эрзац-сигареты, а генералам-штабникам…
«Два мешка набиты сигаретами «Аттика», «Нил», английские марки, самые лучшие сорта…. – Так описывает Вельтц часть продовольственного склада, обнаруженного им и его солдатами в тайнике штаба 6-й армии Паулюса, который им довелось оборонять в последние дни Сталинградской эпопеи. ‑ Табак для нас – морфий, покой. – пишет он в своей книге «Солдаты, которых предали». – Табак в армии означает все на свете. В этом мы убедились как раз в последние дни. Табак – это настроение, табак – это боевой дух и воля к сопротивлению. Но табак – это и нечто большее. Несколько граммов стоят хлеба, шоколада и горячей пищи. Обладая одной-единственной пачкой сигарет, можно облегчить себе несение службы, обеспечить для себя смену с поста и наряд полегче, место у печки.»

Естественно, что, как и наши заядлые курильщики, солдаты в окопах всячески изыскивали методы пополнить свое табачное довольствие. Воевавший в декабре 1942-го в Крыму ефрейтор 132 пехотной дивизии вермахта Готтлиб Бидерман в своей книге «В смертельном бою» пишет:
– Мы устало вытянулись на полу, наслаждаясь роскошью нагретой комнаты. Утолив голод горячей картошкой с луком, мы скрутили сигареты из коричнево-золотых листьев крымского табака, которые смягчали на пару помятого медного самовара. Еще мы нарезали табак для трубок и погрузились в дискуссию относительно лучших методов обработки табака для получения максимального аромата. Один утверждал, что лучше всего замочить его в фиговом соке. Другой убежденно доказывал, что лучше всего – кукурузная водка, хотя ни того, ни другого у нас не было. Желая положить конец этому глупому спору, Конрад посоветовал использовать конскую мочу, которая имелась в нашей армии в избытке.

Не лучше было с табаком и в самой Германии, где опять же, как и в нашей стране, он в то время часто выступал в роли весьма конвертируемой валюты. С 15 февраля 1942 года были введены карточки на сигареты и табак, для мужчин – с 18 лет, для женщин – с 25 лет. Система табачного довольствия в вермахте вызывала досаду Гитлера: он не хотел поощрять вредные привычки и приказал некурящим выдавать в армии паек сахара. Таковых в немецких частях, как и в подразделениях Красной Армии, как правило, было немного. По воспоминаниям немецкого лейтенанта Армина Шейдербауэра, были карточки на сигареты, которые назывались «для специального использования», и обыватели хранили их про запас, чтобы в случае необходимости обменять сигареты на продовольствие.
Записан

Платунов Евгений

  • Эксперт
  • Участник
  • *****
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 4 135
  • Платунов Евгений Владимирович
Водка и война

Наркомовская «сотка»


Горит свечи огарочек,
Гремит недальний бой.
Налей, дружок по чарочке
По нашей фронтовой…
                           (из песни)

Водку в дореволюционной армии и на флоте выдавали и в мирное, и в военное время, но, судя по признанным во всем мире высоким боевым качествам русских солдат, алкоголиками они не становились. По описаниям очевидцев, когда перед Бородинским сражением солдатам Кутузова стали раздавать по положенной чарке, многие пить отказались, заявив, что «не такой сегодня день, чтобы зельем его поганить». В 1908 году винная порция (3 чарки в неделю) по приказу военного министра была заменена «чайными» деньгами. Узаконенная выдача водки в нашей армии была восстановлена зимой 1940 года во время советско-финского военного конфликта. Тогда бойцам (вместе с салом) по приказу наркома обороны СССР К.Ворошилова выдавался стеклянный пузырек со спиртом емкостью в сто граммов. С той поры, очевидно, и пошло выражение «наркомовские сто граммов».

Выдача водки (100 г в день на человека) в действующей Красной Армии началась с 1 сентября 1941 года. За время войны порядок неоднократно менялся. Уже весной 1942-го вышел приказ наркома обороны, по которому ежедневная выдача водки сохранялась только для военнослужащих частей передовой линии, имеющих успехи в боевых действиях, правда, уже по 200 г на человека в день. Всем остальным военнослужащим передовой линии полагалось по 100 г на человека в революционные и общенародные праздники, а также в день формирования части.

Очень скоро 200 граммов в день показалось многовато, и уже в июне 1942-го было приказано ежедневную выдачу водки сохранить в размере 100 г «только тем частям передовой линии, которые ведут наступательные операции».

В приказе («О порядке хранения и выдачи водки войскам действующей армии» № 0470 от 12 июня 1942 г.) говорилось о том, что «… всем остальным военнослужащим передовой линии выдачу водки в размере 100 граммов на человека производить в следующие революционные и общественные праздники: в дни годовщины Великой Октябрьской социалистической революции – 7 и 8 ноября, в День Конституции – 5 декабря, в день Нового года – 1 января, в День Красной Армии – 23 февраля, в дни Международного праздника трудящихся – 1 и 2 мая, во Всесоюзный день физкультурника – 19 июля, во Всесоюзный день авиации – 16 августа,  а также в день полкового праздника (сформирование части)».

Пункт 4 приказа № 0470 гласил:

- «Для хранения водки организовать особые хранилища при фронтовых и армейских продовольственных складах.

Назначить заведующего хранилищем и одного кладовщика из числа специально подобранных честных, проверенных лиц, могущих обеспечить полнейшую сохранность водки.

Хранилища после приемно-расходных операций опечатывать, ставить караул.
В состав караула выделять строго проверенных лиц».

Подписал документ заместитель Народного комиссара обороны СССР генерал-лейтенант интендантской службы Хрулев.

С ноября 1942-го состав бойцов и командиров, получающих по 100 граммов в день, вновь расширился. Теперь он распространялся и на  находящиеся в окопах на передовых позициях: подразделения, ведущие разведку; артиллерийские и минометные части, приданные для поддержки  пехоты и находящимся на боевых позициях; экипажи  самолетов по выполнению ими боевой задачи.   По Закавказскому фронту было приказано выдавать вместо 100 граммов водки 200 граммов крепленого или 300 граммов столового вина.

От фронтовиков приходилось слышать, что порой вместо водки им выдавали спирт, особенно зимой. Вот что рассказывал участвовавший в прорыве ленинградской блокады в январе 1943-го водитель фронтовой полуторки Александр Мирошниченко:

- По северному пайку получали мы 100 граммов спирта в день. Я не курил, и у меня выходило 200 граммов – выменивал на табак. Но по тем морозам ни разу не помню, чтобы крепко опьянел. Немного погреет тебя спирт, и все - опять замерз. Выскакиваешь и мотаешь круга вокруг машины.

Многие же молодые бойцы не пили положенные им сто граммов вовсе. «Стали мы в оборону летом 42-го на Северском Донце, - вспоминал бывший артиллерист, а впоследствии французский партизан Спиридон Бояринов, - через день привезли на грузовике водку, только пить ее никто не стал. Мы же не водку туда пришли пить, а Родину защищать!»

Последнее изменение, связанное с водкой произошло в мае 1943 года, тогда выдачу водки по 100 граммов в сутки было приказано «производить  военнослужащим только тех частей передовой линии, которые ведут наступательные операции». Причем определение того, каким именно армиям и соединениям выдавать водку, возлагалось на Военные советы фронтов и отдельных армий.

С 22 июня 1943 года бойцам подразделений войсковой разведки водку полагалось дополнительно выдавать только в дни выполнения боевых заданий. Но сколько приходилось читать воспоминаний фронтовых разведчиков и выслушивать их самих, и ни один не припомнит, чтобы он употреблял спиртное в дни выполнения боевых заданий.

- Перед уходом в поиск и во время его ни я, ни мои товарищи никогда не выпивали. Мы хоть и молодые были, да не дураки, - пояснял бывший командир отделения пешей разведки 47-го гвардейского танкового полка прорыва Иван Лубинец. – После удачного поиска, случалось, собирались в блиндаже и снимали напряжение как следует. Водки для нас тогда никто не жалел, и пить ее командиры не мешали.

«В разведке была возможность пользоваться этим допингом, но никогда, ни единого раза я не использовал его и теперь только благодарю свою волю», - пишет в книге «Записки фронтового разведчика» кавалер четырех орденов Славы, Герой Социалистического Труда барнаулец Василий Христенко.

Солдаты, положенную им водку употребляющие (а таких было абсолютное большинство, поскольку не выдавать положенное по пайковому довольствию спиртное вряд ли кто б тогда решился. – К.С.), делали это по разному. В некоторых частях, по воспоминаниям фронтовиков, было принято выдавать водку не до, а после атаки. Таким образом,  тем, кто выжил,  доставалось ее больше. Да и по делу было получше, пожалуй.

В марте 1945-го командующий 38 Армией 4-го Украинского фронта генерал Москаленко издал распоряжение,  согласно которому водка утром выдавалась только пехоте, артиллеристам же было запрещено пить до вечера и только тогда - положенную норму.

Если же вместо водки выдавался (или добывался) спирт, пить его разведенным среди бывалых фронтовиков считалось дурным тоном. В таких случаях в один стакан или кружку наливали спирт, а рядом ставили аналогичную емкость с водкой. Иногда над кем-нибудь «подшучивали»: ставили вместо воды тоже спирт. Правда, тот, кто устраивал такой «сюрприз», всегда держал наготове воду, чтобы в критический момент прийти на помощь товарищу.

Частенько солдаты, особенно те, кто постарше, подкапливали свои порции водки к празднику, либо просто спокойному моменту, чтобы как говорится, выпить по- человечески. В качестве иллюстрации к этому хочется привести отрывок из замечательного, одного из лучших произведений о той войне, повести Виктора Астафьева «Пастух и пастушка», где говориться о двух «воевавших без суеты и злобы, но по необходимости, да «основательно» жителях Алтайского села Ключи кумовьях Карышеве и Малышеве.

Малышев и Карышев пивали редко, зато уж обстоятельно. Получая свои сто граммов, они сливали их во флягу и, накопив литр, а то и более, дождавшись благой, затишной минуты, устраивались на поляне либо в хате какой, неторопливо пили, чокаясь друг с другом, и ударялись в воспоминания, «советовались», - как объясняли они эти свои беседы. Потом пели: Карышев басом, Малышев – дискантом.

За ле-е-есом солнце зы-ва-сия-а-ало,
Гы-де черы-най во-ера-а-ан про-кы-рича-а-ал.
Пы-рашли ча-сы, пы-рашли-и-и ми-ину-уты-ы-ы,
Кавды-ы зы девчо-о-енкой я-а-а гу-ля-а-а-ал…»

По воспоминаниям командира роты 8-го офицерского штрафбата 1-го Белорусского фронта Александра Пыльцына, водку бойцам – переменникам (то есть штрафникам. -К.С.) в 1944-м выдавали так, как и обычным солдатам, чаще всего в стандартных поллитровках из расчета одну на 5 человек. (Вообще же водку на фронт доставляли,  как правило,  в молочных бидонах и дубовых бочках. Для производства водочной тары специальным решением Государственного комитета обороны было выделено 150 тонн гвоздей, 80 тонн металлической ленты, 25 тонн заклепок и 600 тонн обручного железа . Стеклотара тоже стала стратегическим сырьем. Управление продовольственного снабжения РККА было обязано обеспечить в полуторамесячный срок возврат на заводы не менее половины стеклянной посуды и не менее 80%. Тогда же в нашей стране появились первые пункты приема стеклотары. - К.С)
 
 Пыльцын приводит рассказ одного из штрафников по фамилии Авдеев о том, как он из-за водки да доброты душевной попал в штрафной батальон:

- Рота, как обычно, наступала в тяжелых условиях. В течение трех дней ожесточенных боев за крупный населенный пункт  рота  почти из пятисот бойцов  потеряла больше половины убитыми и ранеными. А старшина и писарь роты получали продовольствие на весь списочный состав роты. Образовался хороший запас и американской свиной тушенки, и кое-чего другого, а главное – солидное количество спиртного! Ну, не сдавать же обратно все это добро!

 И решил ротный, коль уж так случилось, устроить поминки погибшим. Да заодно и обмыть награды, которых были удостоены и сам командир роты, получивший третий орден Красного Знамени, и оставшиеся в живых штатные офицеры, и кое-кто из отличившихся особо штрафников. Пригласил командир этой роты и армейское начальство, с которым имел хорошие контакты, в том числе из разведотдела штаба армии, даже некоторых офицеров армейского трибунала и прокуратуры, с кем имел дело по осужденным.

А вскоре «за злостный обман, повлекший за собой умышленный перерасход продовольствия» (это вам не колоски на хлебном поле!), оказался на скамье подсудимых и получил 5 лет лишения свободы с заменой двумя месяцами штрафбата. Не помогли  ни только что полученная награда, ни присутствие на «поминках» представителей армейских карательных органов».

Однако никакие репрессивные меры не могли остановить находящихся под постоянным  страхом смерти людей, особенно когда опасность становилась особенно острой. Боец сформированной в Бийске 372-ой стрелковой дивизии Виктор Залгаллер вспоминал:

Выдают новое белье. Это – к наступлению. Меняем все это белье разом на самогон к Новому году. Добавляем ротную швейную машину. Старшина  ездил менять. Выделили начальству. Осталось по 800 граммов самогона на каждого. Стоим в очереди у саней. Старшина наливает в огромную белую кружку и дает брусок шпика. Пить приходится 800 граммов залпом. Оказывается, живя на снегу, это можно. Хмелея на ходу, ложусь в палатку».
Записан

Платунов Евгений

  • Эксперт
  • Участник
  • *****
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 4 135
  • Платунов Евгений Владимирович
Яд и лекарство

Именно в этих ипостасях, когда попеременно, а когда и «рука об руку» работала на войне водка, как положенная, так и добытая по «бабушкиному аттестату». Даже называли наркомовские сто граммов на фронте часто по-медицински – дозами. «Водка для воина в бою при таком физическом и эмоциональном напряжении фактически была лекарством от сильнейших стрессов, – пишет в своей книге «Правда о штрафбатах»  Алксандр Пыльцын. - От таких доз не пьянели, но дух они все-таки поднимали, силы, хоть немного, но прибавляли».

Живший перед войной в предгорьях Алтая, кавалер восьми боевых орденов Михаил Сукнев вторит ему своих «Записках командира штрафбата».

«Три года пробыть на фронте – это было мало кому дано из тех, кто не поднялся выше комбатов, командиров батальонов и батарей! Месяц-два, а то и сутки-двое, и твоя гибель неизбежна!

Я уже знал свою норму – стакан водки, больше нельзя. Вино не берет, стакан на меня действовал как 50 граммов. А не выпьешь, из окопа не вылезешь. Страх приковывает. Внутри два характера сходятся: один – я, а другой – тот, который тебя сохранять должен.
Меня как-то вызвали в полк с передовой, что со мной случилось, не знаю. Вытащил пистолет и стал стрелять в землю. И сам не пойму, почему стреляю. Нервы не выдержали».

Хочется здесь привести и более пространное, но очень характерное воспоминание об отношении к спиртному на войне бывшего младшего лейтенанта Дмитрия Небольсина.

- Водку получали ежедневно, по сто граммов, но часто эта норма увеличивалась за счет убитых или раненых, вовремя не снятых с довольствия. Обычно водку я не пил, от нее болела голова, рвало и поэтому свою порцию я отдавал старшине, который тут же, с покорной благодарностью выпивал за мое здоровье без всякой закуски. Но сказать, что я совсем не брал в рот хмельного, было бы неверно. Бывали случаи, когда приходилось нести дежурство на наблюдательном пункте, где почти весь световой день визжали, ухали, рвались мины, снаряды и без конца, великим множеством, роились пули. Конечно, было страшно, даже очень страшно, особенно, когда мощные взрывы потрясали землю и воздух рядом с укрытием. Жизнь в течение долгих тысяч секунд висела на волоске и, в любую из этих секунд, могла оборваться. Вот тогда я пил.

За суточное дежурство опорожнял семисотграммовую фляжку с водкой и пьяным не был. Во всяком случае, мне так казалось, потому что, передавая данные наблюдения на командный пункт, я не получал никаких замечаний от своего начальства. От выпитой водки страх отступал и о смерти уже не думалось. Зато к вечеру, когда наступала относительная тишина, к телу неожиданно подкрадывалось ощущение полной расслабленности и приятной истомы. Вот тут-то я чувствовал, что быстро пьянею. Тогда, укрывшись с головой шинелью или плащ-палаткой, я ложился на дно окопчика и засыпал, успев лишь приказать дежурному солдату разбудить, если что… А наутро страшно болела голова». Но,  когда голова не на месте наутро, в спокойной обстановке это пол беды. А вот когда в бою…

Летчик Иван Кожемяко вспоминал:

«За боевой вылет давали 100 грамм. Четыре вылета сделал – вечером 400 граммов. Хоть залейся. Были, кто много выпивал. Только такие долго не жили. Вечером выпил – утром ты «негожий», а надо лететь. Полетел – сбили.

Потом комполка своей волей «полную выдачу» прекратил. Сколько бы вылетов ты не сделал, вечером не больше 150 граммов».

А вот еще более печальный рассказ из уст Мансура Абдуллина о штурме нашими войсками местечка Червоный Прапор (Украина), где имелся спиртзавод.

- Еще до атаки солдаты перемигивались и пересмеивались, шутили: мол, непременно завод этот отобьем, только, чур, без артподготовки… После артналета полк поднялся в атаку. Фашисты оставили Червоный Прапор, и мы вошли в поселок и на территорию завода.

Спирту было много всякого: очищенный и неочищенный, в бутылках и в бочках, в цистернах небольших и в цистернах на рельсовом ходу… Что каждый налил в свою фляжку про запас, про это и разговору нет. Но сколько ни убеждай иного, что немцы, к примеру, могли отравить спирт, у него, видно, и в голове не умещается: как же это можно - отбить у немцев спирто-водочный завод и не напиться!? Такой вариант ему кажется противоестественным. Вот же проклятый добровольный самогипноз!

Словом, нам было приказано выйти из границ поселка с заводом и окопаться.
Не знаю, как в других батальонах, а у нас многие успели все же «подмочиться». Даже некоторые командиры взводов соблазнились. Начала вспыхивать перебранка. Кто-то кричит: «Я сотню фрицев уничтожил, я никого не боюсь!», кто-то хватается за оружие… Видимо, это и входило в замысел противника. Тридцать фашистских танков с огнеметными установками на борту на предельной скорости устремились к нам…
Это тяжело вспоминать. Трезвому,  да на устойчивых ногах, можно и сориентироваться, и сманеврировать. Многие замечательные, геройски воевавшие люди погибли в липучем пламени огнеметов…  Унизительней всего было то обстоятельство, что фашисты, очевидно, и не сомневались в успехе задуманного, когда отступали из Червоного Прапора».

Случаи, когда пьянка приводила к неоправданным потерям в бою, наблюдались не только в регулярных частях Красной Армии, но и в партизанских отрядах, где дисциплина была, конечно, похуже армейской. В пдтверждение этому стоит привести следующий документ.

«ИЗ ДОКЛАДНОЙ ЗАПИСКИ БЫВШЕГО ПОЛИТРУКА 5-Й ГРУППЫ СУМСКОГО ПАРТИЗАНСКОГО СОЕДИНЕНИЯ В. МИНАЕВА НАЧАЛЬНИКУ   Украинского штаба партизанского движения комиссару госбезопасности  тов. СТРОКАЧУ
28 апреля 1943 г.

…С дисциплиной не все обстоит гладко в отряде.

Во-первых, – мат процветает во всю ширь и в бою и вне боя. Картежная игра прекращается после присланной Вами телеграммы. Пьянка уменьшила свои размеры, но не ликвидирована полностью. В результате чего расстреляли в марте м-це 1943 г. командира 9 роты, орденоносца. По случаю пьянки отряд несет лишние жертвы в бою.
Хотя бы взять пример боя в с. Кодры Киевской области; 3-я рота вступила в бой в пьяном виде, где лучше люди роты погибли.  Можно привести ряд других примеров -  сейчас раненые партизаны Ковпака в Москве пьянствуют и дебоширят, но эти действия своевременно пресечены.

Комиссар т. Руднев начал искоренять пьянку физической силой, т.е. не один раз попало командиру и политруку 10-й роты и др. товарищам, кто напьется, а командир т. Ковпак плеткой как втянет разочка два-три, так и хмель проходит, поэтому случаи пьянки стали реже».

Подразделением кавалерийской разведки в соединении Ковпака командовал уроженец нынешнего Красногорского района Алтайского края (до войны бухгалтер) Герой Советского Союза Александр Ленкин, известный,  пожалуй, всем ковпаковцам, как «Усач».

В книге «Люди с чистой совестью» Петр Вершигора так описал эпизод,  случившийся осенью 1942 года во время одного из рейдов знаменитого партизанского командира Сидора Ковпака

«На пятый или шестой день похода на одну из наших застав набрел вражеский обоз с новенькими, блестевшими на солнце оцинкованными бочками, в которых торжествующая застава обнаружила чистый спирт.

Командир заставы с котелком в одной руке и кнутом в другой, погоняя лошадь, с гиком примчался  в лагерь. Со всех сторон к бочке прибежали люди с котелками, кружками, черпаками, касками, фляжками. Бочки обступили, затем нашлись организаторы, которые установили очередь за спиртом. От каждой роты по два представителя.

Комиссара в это время не было. Люди загорланили частушки. Где-то в глубине леса послышалась автоматная очередь. Больше всего меня поразил автоматчик с красными, как огонь, волосами, по прозвищу «Мед». Он стоял, обнявши ствол березы, и плакал горькими слезами».

Спустя примерно год после этих событий вышел
«ПРИКАЗ КОМАНДИРА ВТОРОЙ ГРУППЫ СУМСКОГО ПАРТИЗАНСКОГО СОЕДИНЕНИЯ О НЕДОПУСТИМОСТИ ПЬЯНСТВА ВО ВРЕМЯ ВЫПОЛНЕНИЯ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫХ ЗАДАНИЙ».

Урочище Черный Лес
17 августа 1943 г.

Последние дни наблюдаются случаи выпивки во время выполнения боевого задания – разведки. Недопустимость этого явления очевидна.

Во избежание разного рода явлений, связанных с употреблением спиртных напитков во время разведки, приказываю:

За употребление спиртных напитков во время разведки и вне лагеря виновные будут расстреляны на месте.

2. Спиртные напитки разрешено употреблять только в лагере.


3. Приказ объявить всему личному составу группы. Личному составу разведки под расписку.

Командир группы

подполковник
Вершигора»

Немалому количеству хороших людей и отличных бойцов было суждено погибнуть от той же водки, но уже не в бою, а попросту от отравления «трофейными жидкостями».

Об одной из таких трагедий автору этих строк довелось узнать от ушедшего на фронт в 1942-м со студенческой скамьи новосибирца Гая Титова.

Уже в самом конце войны подразделение,  в котором он служил, разместилось в небольшом немецком городе, бургомистр которого устроил в честь советских воинов торжественный обед:

- И набухал, сволочь, в благородное рейнское вину метанолу, - рассказывал Гай Апполинарьевич. – Я, правда, выпил того вина совсем немного, вызвали куда-то, а из тех ребят, что побольше употребили, – несколько умерло и еще больше ослепло. Немцу этому тоже не повезло. У него мамина заглохла, и всех кто в ней был – его самого, жену, детей – подростков наши из автоматов прямо в автомобиле посекли…

Это была по сути диверсия, а ведь бывало и совсем иначе,  о чем говорят не только воспоминания, но и сухие строчки официальных документов той поры. Стоит,  пожалуй, привести, и те и другие.

«Вместе со мною в палате лежит некий капитан из 367-го артиллерийского полка РКГ (152-миллиметровок), пришедшего с Волховского фронта. Этот капитан рассказывал вчера, как не повезло полку, - пишет в своей книге «Ленинград действует. Фронтовые дневники» Павел Лукницкий (1944 г.). - Обнаружив в лесу трофейный спирт, перемерзшие артиллеристы выпили его. Шестьдесят человек умерли. Семьдесят – отправились, но выжили. Спирт был отравлен отступавшими немцами.

Ни в одном бою, за все время войны полк не нес таких потерь. В самых упорных боях выбывало не больше десятка: система – тяжелая, бьет с пятнадцати – восемнадцати километров, блиндажи – отличные, и хотя враг выпускал порой до полутора тысяч снарядов на батарею, никогда, кроме единичных, потерь не было».
Из приказа 1-го Прибалтийского фронта. 15 декабря 1944 г.

«За время летне-осенних наступательных операций из-за употребления непроверенных трофейных жидкостей кривая роста массовых отравлений со значительным количеством смертельных случаев ползет вверх.
15 июля 1944 г. курсантами 3-го отдельного учебного танкового полка была найдена трофейная бочка с этиленгликолем. Командир 3-й роты танкового батальона гв. ст. л-нт Сорокин, назвав найденную жидкость ликером, налил себе пол-литра, а остальное разрешил выдать курсантам. В ночь с 15 на 16 были организованы групповые выпивки курсантов и офицеров во главе с гв. ст. л-нтом Сорокиным.
18 июля с. г. 21 человек, в том числе гв. ст. л-нт Сорокин, несмотря на оказанную мед. помощь, умерли.
Командиру танкового батальона обеспечения капитану Борт Я. Ф. и его заместителю по политчасти майору Васькину И.Ф. было своевременно доложено о групповой пьянке. Они не только не приняли мер к пресечению пьянки, но сами в этот вечер напились.
24 августа с. г. командир взвода 5-й гвардейской танковой армии лейтенант Савельев обнаружил ящик с древесным спиртом, из которого взял несколько бутылок, пропустил через распираторную коробку и вместе с подчиненными красноармейцами выпил этот спирт.  Утром 25 августа с. г. трое, в том числе лейтенант Савельев, скончались; остальные пять красноармейцев после медицинского вмешательства остались живы.
Произведенным исследованием выпитого спирта установлено наличие в нем яда, на бутылках имелись этикетки на немецком языке с надписью: «Осторожно – яд».

Командующий войсками фронта ПРИКАЗАЛ:
1. Под личную ответственность командиров частей и подразделений и их заместителей по политчасти еще раз внимательно изучить приказ НКО № 0123–42 г., запрещающий пользование трофейными жидкостями противника.
2. Категорически запретить использование противогазов не по прямому назначению.
3. Разъяснить всему личному составу, что распираторные коробки не являются фильтрующим средством для яда и употребление подобных спиртных напитков неминуемо приведет к смертельным случаям.
4. Военному прокурору и председателю военного трибунала провести расследование и строго наказать всех виновных».

***
Приказ войскам 2-го Белорусского фронта. 11 февраля 1945 г.

«1. Запретить в период проведения операций пить алкогольные напитки от командира роты и выше.
Считать пьянство руководящих офицеров в условиях наступления чрезвычайными происшествиями и немедленно докладывать о них по команде для принятия мер. 
2. Лиц, виновных в срыве или плохом выполнении боевой задачи из-за пьянства, сурово наказывать и предавать суду военного трибунала.

Командующий войсками 2-го БФ
Маршал Советского Союза
РОКОССОВСКИЙ»

                                                                   ***
Приказ войскам 46-й армии. 24 апреля 1945 г.

…Военный трибунал 46-й армии в открытом судебном заседании рассмотрел дела по обвинению начальника штаба 1-го дивизиона 5-й арт. дивизии капитана Ткачева Якова Евдокимовича, 1912 г. рождения, уроженца Саратовской обл.,  русского, с низшим образованием, женатого, члена ВКП(б), служащего, несудимого, в Красной Армии с 1936 г.
Командира батареи той же дивизии капитана Монахова Константина Николаевича, 1913 г. рождения, уроженца Владимирской обл.,  русского, с низшим образованием, женатого, члена ВКП(б), служащего, несудимого, в Красной Армии с 1935 г.
Фельдшера 1-го дивизиона лейтенанта медицинской службы Звягинцева Василия Ильича, 1920 г. рождения, уроженца Северо-Казахстанской обл.,  русского, со средним образованием, холостого, члена ВКП(б), служащего, несудимого, в Красной Армии с 1940 г.
УСТАНОВИЛ: виновность Ткачева, Монахова, Звягинцева в преступлении – отравлении в дивизионе 67 человек древесным спиртом, из коих 12 человек умерли, – предусмотренном ст. 193–17, п. «а» УК РСФСР, и, руководствуясь ст.ст. 319 и 320 УПК
ПРИГОВОРИЛ: лишить свободы с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях: Ткачева и Монахова сроком на десять лет каждого, Звягинцева на пять лет, без поражения в правах, с лишением воинского звания «капитан» Ткачева и Монахова».

Информационное сообщение интендантского управления 1-го Белорусского фронта

6 мая 1945 г.
В период наступательных операций войсками захвачено большое количество разнообразного трофейного продовольствия и напитков, которые не проверяются своевременно лабораторным путем.
В результате непринятия предупредительных мер, неумения распознать технические жидкости и спирт и отличить их от пищевых напитков, а также недостаточной охраны подозрительных на отравление продуктов имели место случаи одиночных и массовых отравлений среди личного состава войсковых частей.
В 3-й Ударной армии в результате употребления метилового (древесного) спирта отравилось 251 человек, из них со смертельным исходом 65.
В 49-й армии отравилось от употребления спиртообразных жидкостей 119 человек, из них 100 умерло.
В 46-й армии в 5-й АД отравилось трофейной жидкостью 67 военнослужащих, из них 46 умерло. Организаторами (пьянки) явились сами офицеры.
Во 2-м ПФ после освобождения города Резекне группа бойцов, сержантов и офицеров 8 гв. сд обнаружили в аптеке спирт, не исследовав его, начали распивать, в результате получили отравление 110 человек, из которых 34 умерло и часть находится в тяжелом состоянии. Впоследствии выяснилось, что это был метиловый (древесный) спирт.
В 31-й ГВАД произошло массовое отравление трофейным метиловым спиртом, в результате чего отравилось 70 человек, из них 16 человек умерло и 4 потеряло зрение. Произведенным расследованием установлено, что старшины 5-й батареи Перерва и 6-й батареи Куприянов доставили в расположение дивизиона 3 железных бочки с неисследованной жидкостью около 300 литров под видом спирта. С ведома военфельдшера ст. лейтенанта м/с Блинкова выдали эту жидкость в батареи и организовали пьянку. В тот же вечер о наличии в дивизионе неисследованной жидкости было доложено командиру дивизиона гв. майору Чистякову и его заместителю гв. майору Черноситову, последние никакого значения этому вопросу не придали и мер никаких не приняли к изъятию спирта.
Для предотвращения отравления:
1. Все трофейные склады с пищевыми продуктами или напитками и аптеки проверить представителям санслужбы с целью выявления метилового спирта и других ядовитых жидкостей.
2. Обеспечить их строгую охрану, все наличие таковых сдать трофейным органам, а при невозможности сдачи и организации охраны – УНИЧТОЖИТЬ.
3. Провести во всех ротах политинформации о фактах отравлений и их исходах.
4. В красноармейских газетах поместить санитарные памятки и издать листовки с объяснением, почему нельзя пить неизвестную жидкость. 
5. Политработников тех частей и подразделений, где имело место отравление, сурово наказать как лиц, безответственно относящихся к воспитанию подчиненных им людей.
6. Обеспечить неукоснительное выполнение приказов: зам. Наркома обороны, Военного совета фронта и Армии.
О принятых мерах донести немедленно».
                                                            ***
«Военному прокурору 47 армии.
В ночь с 28 на 29 апреля с. г. рядовой фронтовой трофейной бригады красноармеец Воробьев добыл у неизвестных бутылку спирта, которую он разбавил квасом и выпил. Через 20 минут он почувствовал себя плохо, появилось «жжение в груди», сжимающие боли в сердце, потеря зрения, боль в нижних конечностях, изо рта сладковатый, острый запах, напоминающий хлороформ, озноб, спутанность сознания.
Воробьев был доставлен в ЭГ № 2763 в тяжелом состоянии. Несмотря на оказание медицинской помощи,  не приходя в сознание, Воробьев умер».
Записан

Платунов Евгений

  • Эксперт
  • Участник
  • *****
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 4 135
  • Платунов Евгений Владимирович
«Пятый океан»

Поскольку «наркомовской сотки» для большинства бойцов было явно маловато, алкоголь и в боевых, и прифронтовых условиях отыскивался где только можно, методы его поиска и потребления были самыми разнообразными.

Механик – водитель тяжелого самоходного орудия ИСУ – 152 Электрон Приклонский в книге воспоминаний «Дневник самоходчика» упоминает,  среди прочих,  два случая получения дополнительного «горючего». Первый вполне безвредный и частенько употребляемый определенной категорией граждан и в наши дни, второй довольно разбойничий. Так на то и война.

«На стоянке нашей побывал, видимо, случайно, необычный гость – военторговская автолавка, которая привезла сухое красное вино и одеколон «Тройной». – Вспоминает он о небольшом затишье перед наступлением в сентябре 1944 – го. – Этими редкостными товарами военторг снабжает только офицеров (раз в год и по специальным карточкам). Мы с Нилом тоже получили по литру кислятины, которая отдавала ржавой железной бочкой, и по два флакончика одеколона.

Так как лавка на колесах прибыла к нам одновременно с приказом по 1-й Ударной о награждении всех наших мехводителей (из «стариков»), отличившихся при форсировании реки Великая, то в полку назревало небольшое торжество по этому поводу. Но военторговской выдачи было явно маловато на весь экипаж. И мы дружно согласились с Нилом, предложившим приготовить «ерш». Водитель и его командир великодушно пожертвовали в «общий котелок» по одному из своих флакончиков (не весь же одеколон, в самом деле, на кожу тратить!). Сказано – сделано. Тепловатая пахучая смесь, с какими-то белесоватыми, словно мыльными, разводами на поверхности, на вкус была отнюдь не нектар, зато обед прошел весело, «на уровне», как заявил Нил.

Очевидно, идея превратить слабое кислое винцо в крепленое осенила не только всеведущего Нила Тимофеевича, потому что в кустах, окружающих наши машины, уже с вечера появился устойчивый, несколько видоизменненый одеколонный аромат.

…Весна 1944 г. прифронтовая станция Тульчаны (граница Украины с Румынией)

Пристанционная толкучка собирается на небольшом майданчике регулярно. Бойкие бабы приносят сюда для продажи и обмена различную снедь: кукурузные и хлебные лепешки, соленые помидоры и огурцы, вареный картофель и жареную кукурузу, моченые арбузы и яблоки, вкуснейшую ряженку с румяной пенкой и сало, пахнущее чесноком. У наиболее расторопных обладательниц широченных юбок где-то среди бесчисленных складок, под передниками (название их по-русски звучит нецензурно) таятся заветные фляжки с сизоватой горилкой. Хлопцы из Н-ской танковой бригады решили гульнуть на дармовщинку, так как все имевшиеся у них ресурсы были давно исчерпаны, а на базаре, словно нарочно, вовсю шла предпраздничная торговля и горилки было хоть отбавляй.

«Операцию» решили провести при поддержке «с воздуха», так как днем над прифронтовой станцией часто появлялись немецкие самолеты. Иногда они бросали бомбы. Правильно оценив обстановку и в соответствии с нею тщательно разработав план действий, танкисты стали выжидать  удобного момента для открытия спектакля. Через час-другой терпение их было вознаграждено: в ясном небе зарокотали моторы. Самолеты летели наши, но это было не столь важно.

Когда самолеты проплывали над самим поселком, кто- то зычно гаркнул: «Во-о-здух! Ложись!» Команду тотчас подхватили в разных концах майдана, а в соседнем овраге грохнул взрыв: это звукооформитель, имитируя начало бомбежки,  бросил гранату. Все, за исключением танкистов, на несколько секунд оцепенели от страха, а затем ринулись в разные стороны, толкая друг друга, спотыкаясь и падая, оставив на месте или теряя во время панического бегства свои корзины, кошелки, мешки, ведра, бидоны и горшки. Истошно вопила, зацепившись длинным подолом за плетень, торговка с могучими оплывшими формами. Отчаянно рванувшись,  она оставила чуть ли не половину своей плахты на колу и тоже ретировалась.

Площадь совершенно опустела, и трофейной команде осталось без суеты пожинать плоды блестяще проведенной операции, не упомянутой, к сожалению, в боевой летописи бригады. Справедливости ради следует отметить, что ни одного сидора или корзинки солдаты не тронули, а только частично «экспроприировали» самогон, изготовление и продажа которого преследуется законом».

(Надо отметить, что в тылу – особенно в городах - водка и самогон во время войны были самой устойчивой валютой. Юлия Жукова вспоминает, что в 1941-м в Уральске в обмен на поллитру на базаре давали полкило сливочного масла. На «черном рынке» блокадного Ленинграда летом 42-го цена литра водки была эквивалентна без малого четырем кг хлеба. - К.С.)

Добыча спиртного значительно упростилась, когда наши войска вступили на территорию Венгрии, Румынии и Чехословакии, которые наши солдаты в просторечии именовали «Пятым океаном» (по аналогии «Море вина», «Море по колено» и т.д. - К.С.)

Офицер-артиллерист Иван Новохацкий в своей книге «Записки командира батареи» пишет, как он со своими подчиненными учил «правильно» пить румын в одном из занятых нашими войсками городков этой страны:

«Втроем идем к дому директора школы, где, как нам сказали, накрыт праздничный стол. В комнате сервирован длинный стол, по нашим фронтовым понятиям - изысканной посудой и утварью. Присутствуют одни мужчины.

Выпили по маленькой рюмочке румынской цуйки – это румынская водка, светло-желтого цвета, градусов 25-30. Рюмочки миниатюрные, на длинных ножках, объемом чуть больше наперстка. Я впервые вижу такие. Мы привыкли пить из солдатской кружки, а чаще всего из консервной банки, и напитки значительно крепче – водку или спирт, а тут цуйка, да еще комариными дозами. Мы-то и держать эти рюмки своими заскорузлыми руками не умеем, но виду не подаем, вроде бы банкеты привычное для нас дело.

Звучат тосты за Сталина, за Красную Армию, за короля Румынии Михая. Наши гостеприимные хозяева разгорячились, а у нас, как говорят, ни в одном глазу. Подзываю одну из девушек, обслуживающих стол, объясняю ей, чтобы она принесла кружку, какой наливает цуйку в графины. Кажется, поняла и вскоре приносит бокал граммов на двести, прошу ее принести еще, сколько есть. Вскоре появляются бокалы.

Мы со взводными наливаем себе по бокалу, произносим тост за присутствующих за столом и дружно, без запинки выпиваем до дна. Румыны, раскрыв рот, с испугом смотрели на нас. Мы с удовольствием закусили и наливаем по второй. Подвыпившие румыны осмелели и решают последовать нашему примеру, увидев, что и после второй мы чувствуем себя недурно. В общем, начался обмен опытом – как надо пить по-русски. Мы учили местную аристократию своим обычаям».

Упоминает Иван Митрофанович и другой, куда менее мирный эпизод, случившийся с ним и его товарищами уже в другой стране «Пятого океана» – Венгрии – в ноябре того же 1944-го.

Тогда подвыпившие командиры взводов его батареи отправились за добавкой в бункер, где находилось около десятка огромных бочек с виноградным вином, а кроме того размещался штаб 13-го гвардейского воздушно-десантного полка.

Придя в подвал,  офицеры, прострелили из пистолетов несколько бочек, пробуя на вкус вино. А потом:

«…Одуревшие от выпитого взводные подставляли свои рты, а потом и головы, смакуя и умываясь хмельным напитком. Вскоре в бункере, откуда писари штаба разбежались после пистолетных выстрелов наших «героев», вина было уже выше щиколотки. Взводные бродили по нему, черпали его шапками, обливая друг друга, потеряв всякий контроль над собой.

После одного из выстрелов проснулся начальник штаба полка, который спал на столе в дальнем отсеке. Увидев, что в бункере чуть ли не по колено вина, он вышел в соседний отсек и увидел всю нашу пьяную ватагу. Одного за другим он вытолкал их в шею, надовал тумаков каждому и позвонил командиру нашего дивизиона, чтобы тот забрал свою пьяную орду.

Взводные, обиженные «некорректным» приемом в пехоте, с максимально возможной в таком состоянии скоростью побежали на огневую позицию. Командир одного из взводов на бегу подает команду: «Батарея к бою, развернуть орудие  вправо» - в сторону бункера! Орудийный расчет, не зная, в чем дело, команду принял за чистую монету – в тумане можно было ожидать от неприятеля любой каверзы.

Звучит команда: «По бункеру, осколочно-фугасной гранатой, прицел 50, наводить в ворота…». Расчет выполняет команду, но командир орудия понял, что лейтенант одурел от выпитого и не соображает, что делает. Он быстро вынул из орудия клин (затвор) и спрятал его. Взводный подает команду «Огонь!» Но,  выстрела нет. Разъяренный взводный бросается к орудию, но расчет по команде командира орудия скрутил его. Тут приехал командир дивизиона, быстро навел порядок – всех пьяных уложил в повозки и отправил на НП  (наблюдательный пункт. - К.С.),  который располагался в горах на чердаке одного из домов. Здесь в конюшне сгрузили наших пьяных «героев», а когда они проснулись, вернее, проспались, командир дивизиона объявил им всем взыскания и отправил на огневую, пригрозив, что, если узнает еще о подобных «проказах», сошлет виновных в пехоту. Это уже было серьезным предупреждением и, насколько мне известно, больше подобного у нас не наблюдалось».

Наступавшим с тяжелыми боями по территории Польши нашим войскам с таким изобилием горячительных напитков, как правило,  встречаться не приходилось. Слабой заменой венгерским, румынским и чешским винам мог служить лишь  местный самогон – «бимбер», упоминания о котором можно встретить в  произведениях многих писателей-фронтовиков. Не профессиональный же литератор Александр Пыльцин в своей книге  об этом напитке высказывается так:

«Бимбер»- это польский самогон, настоянный, как правило,  на карбиде кальция. Дрянь первостатейная. А карбид, наверное,   не столько перебивал стойкий сивушный «аромат» своим специфическим и не менее неприятным запахом, сколько употреблялся для того, чтобы обжигающим эффектом заменять недостающие градусы. Желудки у нас тогда еще были «огнеупорными», но головная боль потом мучила заметно».

Случалось,  правда, и в Польше нашим бойцам испробовать горячительные напитки поприятнее «бимбера». Война близилась к концу, мы наступали, и  потому праздники нашим солдатам порой удавалось встречать  как полагается – с выпивкой и закуской.

- В конце 1944-го мы стояли в польском городе Сточек, готовились к выходу на знаменитый Сандомирский плацдарм,- рассказывал воевавший наводчиком полкового миномета барнаулец Захар Масленников. - Наш заместитель командира по хозяйству Тимонин, хороший такой мужик, достал где-то вишневый сироп и немного меду. И вот на Новый год построили всех нас с котелками. Вышли командир наш майор Усенко и замполит капитан Павлов, поздравили с праздником, а потом пошли мы на кухню, где по рецепту Тимонина изготовили для нас с помощью спирта вишнево-медовый «ликер». Приятный такой, сладкий, розового цвета. Праздничный, одно слово. Остограммили нас, накормили хорошо, мы в то время нужды с едой никакой не испытывали, и разошлись по землянкам. Митингов и увеселительных мероприятий не было».

С началом 45-го побед и соответственно праздников становилось все больше, появились на них и увеселительные мероприятия. В политдонесении начальник политотдела 5-й гвардейской армии полковник Карпович пишет о встрече офицеров 425-й стрелковой дивизии с группой офицеров американской дивизии:

«…Американцам понравился стол и встреча. Русское вино и водку пили охотно. Была организована самодеятельность. Наши офицеры по просьбе американцев исполнили песни «Катюша» и « Огонек», приняли участие в танцах… При отьезде американцы, не стесняясь, просили у нас русских папирос, сыр и московскую водку, которая им особенно понравилась».

Офицер батальона связи 85-й стрелковой дивизии Александр Невский вспоминал:

- При отводе наших войск из Кенигсберга был обнаружен слад со спиртными напитками. Спиртное распределили по частям, и в батальон связи прислали три автомашины с коньяком в бочках. По случаю взятия Берлина   (2 мая 1945 года. - К.С.) командование распорядилось выдать по 300 граммов коньяка на каждого. Коньяк был прекрасного качества, и мы отметили падение столицы третьего рейха.

И наконец:

«Шифротеллеграмма. Управление тыла 65-й армии. 5.5.45 г.

С 4.5.45 прекратить выдачу водки войсковым частям, и впредь выдачу разрешается производить только в особых случаях с разрешения Военного совета армии.

«Шифротеллеграмма. Штаб тыла 71-й армии. 9.5.45 г

В день Победы 9.5.45 г. всему личному составу соединений и частей выдать по 100 г водки на человека».
Записан

Платунов Евгений

  • Эксперт
  • Участник
  • *****
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 4 135
  • Платунов Евгений Владимирович
Шнапс и вермахт

Весьма вероятно, что у многих воевавших на Восточном фронте немцев изначально так называемой природной тяги к алкоголю не наблюдалось. Однако, ее с избытком заменяли страх, постоянное нервное напряжение, а потому пили они , пожалуй, не меньше наших.

В своей книге «Последний солдат третьего рейха» Ги Сайер вспоминает, что когда он впервые попал на передовую, раненый немецкий пехотинец рассказывал ему:

- На фронте водки, шнапсу и ликера столько же, сколько пулеметов. Так легче сделать из любого героя. Водка притупляет мозги и добавляет сил. Два дня подряд я только и пью и забываю про осколки в кишках.

Обнаруженные автором упоминания о количестве официально выдаваемого солдатам Вермахта алкоголя разноречивы. В самом начале войны 19 июля 1941-го солдат Генрих Янзен пишет домой: «Живем мы хорошо, еда регулярная и приличная, получаем много курительного, на трех человек бутылочку водки, которую распиваем за здоровье нашего фюрера».

Плененный в апреле 1942-го ефрейтор Норвежского добровольческого легиона едвент Кнель на допросе называет куда меньшую «дозу».

- …На каждые полтора дня солдаты получают водку, по полбутылки на 7 человек.

Армин Шейдербауер и вовсе вспоминает, что спиртное в 1943-м в части,  где он воевал, выдавалось только по воскресеньям и заключалось в небольшой дозе шнапса – «воскресном пайке».

Неожиданное же увеличение официальной порции шнапса особой радости у немецких солдат-окопников не вызывало, поскольку красноречиво говорило о предстоящем наступлении, а значит и многократно увеличивавшейся опасности быть убитым или искалеченным.

В своей книге «Дорога на Сталинград» Бенно Цизер описывает один из таких случаев

«Полевая кухня прибыла ночью для раздачи пайков. Каждый получил по бутылке шнапса. Горький опыт научил нас не особенно радоваться такой щедрости: это было определенно  плохим признаком. Нам не пришлось долго ждать: было приказано атаковать в шесть утра. Мы плохо спали в ту ночь».

По воспоминаниям же наших фронтовиков, спиртного у немцев было больше чем достаточно. Комбат Засухин о захваченных под Витебском трофеях повествовал так: «Был поражен обилием всяких французских вин, не говоря о шнапсе. Они (немцы) в этом смысле богато жили».

Иван Новохацкий вспоминает, как после прорыва линии немецкой обороны они обнаружили в полутора километрах от переднего края гитлеровцев «…самый настоящий дом отдыха для солдат и везде горы пустых бутылок. Иногда встречались блиндажи, одна из стен которых была выложена из пустых бутылок».

Как и советские, немецкие солдаты были весьма изобретательны в добывании и изготовлении разного рода выпивки. Гельмут Пабст пишет в своем военном дневнике:  «Есть запас шнапса, в котелке вода из ближайшей лужи. Мы хотим сделать «грог». И тут же приводит его окопный рецепт: «Шнапс обязательно, сахар желательно, вода – как дополнение».

А вот два отрывка из воспоминаний об этом аспекте войны, начавшего свой боевой путь с рядового солдата офицера 132-й пехотной дивизии вермахта Готтлиба Бидермана:

«Ротный фельдфебель-интендант сделал нам сюрприз – три больших деревянных бочонка крымского вина приехали на самом верху кузова его грузовика. Услышав, что нам можно попробовать, мы выпили бесценную темно-красную жидкость из жестянок, взятых из столовой, и полевых фляг, напевая при этом « Мельницы долины Шварцвальда». К нашему репертуару позже добавилось несколько непристойных песенок, какие солдаты пели с сотворения мира, и в конце концов мы опустошили наши помятые сосуды.

Водители придумали хитрую систему транспортировки вина, используя кусок топливного шланга, который протянули от бочонков через открытое окно прямо к нашему жилью, куда оно поступало незамеченным нашими ротными шпионами. И мы без помех всю ночь пили сладкое крымское вино в лучших традициях Петра Великого и императрицы Екатерины.

На следующий день в ротной канцелярии был подготовлен наградной документ за боевые заслуги, а в основании награды было написано и подтверждено: за получение важного военного материала – вина.

…Обязательная бутылка шнапса совершала свои круги. Молодые и менее опытные гренадеры, недавно прибывшие в поредевшую роту, немедленно отказывались от обжигающего самодельного напитка, оставлявшего непривычное покалывание в горле. Этой редкой прелестью мы были обязаны таланту фельдфебеля Рорера, который умело соорудил перегонный аппарат из разбитой русской полевой кухни, которую мы захватили во время Крымской кампании. Печь он переделал для нашего пользования и  получал самогон с помощью сложного сплетения медных трубок и кусочков резиновых топливных шлангов, а загружал ее порциями картофеля и ревеня, подобранных нами в брошенных деревнях или захваченных в партизанских тайниках».

«В Вере, крупной товарной станции к югу от Парижа, стояли воинские эшелоны, - пишет Армин Шейдербауер о путешествии его части из Франции в Россию.- В товарных составах находились цистерны с вином. Немедленно пошел разговор о том, как солдатам одной части удалось с помощью выстрела из пистолета «присосаться» к такой цистерне. Через короткое время солдаты нашего эшелона уже бежали со своими котелками к этому месту.

Когда появился военный патруль, то установить, кто именно сделал это, было уже невозможно. Пока пулевая пробоина оставалась незаделанной, лучше всего было держать под ней котелки и наполнять их доверху. Вскоре вино начало действовать, и сопровождающим пришлось следить за тем, чтобы дело не дошло до скандалов. Люди лежали на соломе в товарных вагонах, в каждом из которых стояла маленькая железная печка. Для сопровождающих имелся отдельный пассажирский вагон. Во время выгрузки   в одном из вагонов печка упала. Солома загорелась, и люди поспешили поскорее оттуда выбраться».

Походили гитлеровцы на наших в плане выпивки и в другом. Например,  в понимании того, что любое серьезное дело нужно начинать с бутылки. Вот как бывший обер-лейтенант  Шейдербауер описывает свое прибытие на на новое место службы в 1944-м на должность командира батальона:

«Связной проводил меня в роту, где меня встретил лейтенант Мартин Лехнер. Мы отметили нашу встречу,  выпив по «капельке». Затем я должен был познакомиться и с другими людьми, так как им надо было посмотреть на своего нового «хозяина». Потом мы сели с ним за стол и приступили к выпивке основательно, поскольку это все еще оставалось самым лучшим и испытанным способом начать дело надлежащим образом».

И перебрав, что бывало не так уж редко, гитлеровские вояки зачастую вели себя точно по русской поговорке, гласящей, как известно, что «пьяному море по колено». Тот же Шайдербауер приводит один случай из собственной практики:

- Однажды мы с Палиге немного перебрали, и это привело нас к такому головокружению, что мы стали прогуливаться без всякого укрытия по брустверу траншеи, как по эспланаде. Это подавало плохой пример для всех и противоречило приказам. Скорее всего, русские тоже были пьяными или, по крайней мере, спали, потому что они упустили шанс устроить состязание по стрельбе, используя нас в качестве двух мишеней. В разгар веселья, ближе к вечеру, мы выпустили красные и зеленые ракеты. Красный цвет обычно означал «Открыть огонь. Противник атакует», а зеленый «Прекратить артиллерийский огонь». Конечно,  эти ракеты были замечены, и мы пережили тяжелое время, стараясь успокоить людей, задававших вопросы на другом конце телефонного провода».

Воевавший на Северо-Западном фронте пехотным офицером Максим Коробейников вспоминал, как в марте 42-го на их участке передовой такой же немецкий комбат, как и Армин Шейдербауер, по пьянке отмочил штуку еще интереснее, правда,  пострадал от нее
не он сам, а его подчиненный солдат-связист.

…Ночью заместителя командира стрелкового батальона Коробейникова разбудил телефонист

«- Товарищ капитан! Кто-то вас спрашивает.

- Кто?

- Не знаю, что-то неразборчивое.

Взял трубку, услышал встревоженный голос Степана Даниловича ( командир роты. - К.С)

- Выручай. Немец ко мне пришел.

Я быстро затянул ремень, надел полушубок. Анатолий - как нитка за иголкой. Вбежали в землянку Зобнина и увидели в мерцании горящего провода: сидит Степан Данилович в полушубке, перепоясанный ремнями, а рядом с ним здоровенный немец в шинели и каске, с автоматом за спиной. Телефонист направил на него карабин и кричит:

- А ну не дури. Хенде хох, тебе говорят!

Немец ухмыльнулся во весь рот и лезет к капитану целоваться, а на окрики совсем не реагирует, будто не слышит.

Анатолий оторвал немца, скрутил ему руки назад и попросил телефониста:

- Ну-ка дай какую-нибудь веревку.

Тот дал ему кусок провода. А Степан Данилович еле встал, поднял и опустил плечи, размял руки , переступил ногами и произнес облегченно:

- Ну медведь думал, задавит…

Потом вытащил носовой платок( мы такие платки делали из парашютиков, на которых немцы пускали осветительные ракеты), тщательно вытер лицо и брезгливо сказал:

- Обслюнявил всего, пьяная рожа!

Немец пришел в себя и, испуганный,  стоял, упершись головой в накат. А мы хохотали!

Оказывается, немецкий батальон вечером справлял день рождения командира (его отец, крупный промышленник, прислал на фронт спиртного). Когда немцы, сбитые со старых позиций,  окопались на новых рубежах, именинник приказал выдать спиртного всем. Солдату- телефонисту тоже поднесли и приказали проверить линию от штаба батальона до первой траншеи.

Но блиндаж, в котором он когда-то жил, был уже в наших руках, и немец, весело напевая, пришел…к Зобнину.

Когда узнали, что капитан Зобнин за захват «языка» награжден орденом Красной Звезды,  обрадовались. Степан Данилович без всякого стеснения говорил, что это ошибка, ему выдали аванс в счет будущих боевых действий».

А вот отрывок из воспоминаний фронтовика, пулеметчика 76-й гвардейской дивизии Николая Дягтерева:

«…Сегодня часто можно прочитать, как пулеметчики «косили» врага. Верится мне в это слабо. Немцы крайне редко открыто шли на пули: они не были  дураками  и погибать не торопились. За всю войну я   лишь однажды «косил» фашистов. Да и то – пьяных. Случилось это, когда мы окружили Брест. Из города в западном направлении мимо нашей роты повалила плотная толпа гитлеровцев. На шквальный пулеметный огонь они не обращали ни малейшего внимания – настолько все были под градусом. Происходящее напоминало бойню… Однако сдаваться фашисты не хотели! В тот день на наши позиции пьяные немцы девять раз ходили в бессмысленные атаки! Несколько раз даже пытались выстроиться в боевые порядки. Под Брестом я перебил из своего пулемета, полагаю, не меньше двух сотен фашистов».
Записан

Платунов Евгений

  • Эксперт
  • Участник
  • *****
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 4 135
  • Платунов Евгений Владимирович
«Держись, малый, по-солдатски!»

При постоянном упоминании о шнапсе, ликере, винах и русском самогоне в обычном рационе немецкого солдата особенно любопытным выглядит такой факт. На встрече представителей немецких комендатур в Пскове в апреле 1943 года успехи партизанского движения в России объяснялось, конечно же, победами Красной Армии, ухудшением международного положения Германии, а также «неумением немцев пить водку и, как следствие этого, неуважение к ним со стороны населения».

Но если даже немцы и не умели пить водку, то познать эту «науку» они стремились со свойственной нации Гете и Шиллера последовательностью и упорством.

Стрелок-радист бомбардировщика «Хейнкель-111» 3-й эскадрильи бомбардировочной э
скадры «Викинг» Клаус Фритцше так описывает банкет, устроенный летчиками по поводу спасения его брата гауптмана (капитана):

- Никогда не забуду слова брата: «Держись, малый, по-солдатски!» Кто-то подает бокалы с шампанским, чокаемся и пьем. Вот с этого момента я брата больше не видел! Был устроен праздник в честь спасенных и спасателей, но раздельно по званиям. Брат в офицерском казино, я – с унтер-офицерами в столовой. Выпивка страшная, без различий между людьми того или другого уровня. Многие обращаются ко мне с предложением чокнуться и выпить, поэтому конец веселья теряется для меня в тумане. Для лечения от отравления алкоголем мне потребовалось два дня.

Армин Шейдербауер:

- Официальное празднование присвоения нам унтер-офицерских званий с командиром и несколькими офицерами полкового штаба планировалось на вечер. После того как, поздравив нас, командир ушел, главное место за столом занял командир 13-й батареи полевых орудий Рой, и мы приступили к так называемому усиленному питью. Случилось так, что Рой, сам известный питок, приказал нам, курсантам, напиться по очереди.

Наконец, «для завершения вечера» он заставил меня за пять минут допить все, что оставалось в стаканах на столе. С этим я тоже справился перед глазами своих изумленных товарищей. Но через какое-то время меня пришлось увести под руки спать. Должно быть, я не смог успокоиться, потому что под утро оказался лежащим в зарослях папоротника возле деревенского дома, где мы размещались. Таким был конец наших торжеств. Похмелье прошло только на следующий день, когда я уже снова был в роте.

Немало немцев пострадало и на почве употребления нашего самогона – «русского шнапса». 8 июня 1944 года командир 889-го охранного батальона гитлеровцев издал приказ следующего содержания :

«Выгоняемый русскими шнапс содержит в себе много ядовитых примесей, делающих его очень вредным для здоровья. Поэтому употреблять его военнослужащим и вольнонаемным лицам запрещено. Несоблюдение этого приказа будет рассматриваться, как непослушание в военное время».

Задолго до того, как в Германии произошли случаи отравления метанолом вступивших в нее солдат Красной Армии, подобные «истории» случались и с немецкими солдатами в России. Так, 9 ноября 1941 года был издан приказ по 416-му немецкому пехотному полку, который констатировал массовое отравление метиловым спиртом:

«Выпив алкоголь из захваченной советской цистерны, 95 солдат тяжело заболело и 10 умерли. Среди гражданского населения, которому дали этот  спирт в обмен на продукты, произошел 31 смертельный случай.

Речь идет о ненамеренном доказанном отравлении метиловым спиртом…Захваченный спирт может выдаваться войскам после исследования его химической испытательной лабораторией 16-й армии».

Так что говорить о заметной разнице в отношении к алкоголю русских и немецких солдат вряд ли приходится. И здесь уместно, пожалуй, привести в подтверждение этому короткую выдержку из книги повидавшей воинов и той и другой армий  Алэн Польц  «Женщина и война»:

- Напившись, русские и немцы становились куда злее, чем трезвыми. Обычно мы больше всего боялись встретиться на дороге с пьяными солдатами.








                                     В  СЕРОЙ ШИНЕЛИ


Образца 35-го года


Рабоче-Крестьянская Красная Армия (РККА) встретила Великую Отечественную войну в униформе образца 1935 года. Цвет гимнастерок – защитный, хаки, для автобронетанковых войск – серо-стальной. Для командного и начальствующего состава их шили из шерстяных и хлопчатобумажных тканей. Зимой красноармейцам полагалось суконное обмундирование, практически же в большинстве частей круглый год носили хлопчатобумажное (х/б). Ну и само-собой серая знаменитая серая шинель, сапоги или ботинки с обмотками.

Однако облаченные в такое обмундирование части РККА в большинстве своем были разгромлены уже в первые месяцы войны, и тем, кто пришел им на замену, будучи призван из запаса военной формы катастрофически не хватало (по крайней мере в первые годы Великой Отечественной. - К.С.). Значительная часть ее попала в руки быстро продвигающегося по нашей земле врага вместе с вещевыми складами, где и хранилась.

Все это привело к тому, что уже 11 августа 1941 года вышел подписанный заместителем народного комиссара обороны СССР генерал-лейтенантом интендантской службы Хрулевым приказ № 0280, согласно которому следовало :

«Отпуск вещевого имущества личному составу тыловых учреждений Красной Армии, органов местного военного управления, окружного и центрального аппарата, госпиталей, складов, кадра военных академий, военных училищ – временно прекратить.
              Все свободное наличие нового вещевого имущества частям и учреждениям под ответственность помощников командиров частей по снабжению до 25 августа с.г. сдать в ближайшие вещевые центральные и окружные склады для использования на обеспечение частей, убывающих на фронт.»

Немногим позже Хрулев издал еще один приказ - «О мерах укрепления воинской дисциплины в гарнизонах и на путях сообщения», где среди прочих был пункт следующего содержания:  «Военнослужащих, уличенных в продаже вещевого довольствия, арестовывать и предавать суду военных трибуналов».

Призванные в армию гражданские люди прибывали на пересыльные пункты и части в цивильной одежде, как правило, самой неказистой, какую меньше всего жаль оставить перед переодеванием в военную форму (Кстати, точно так же было и в течение десятилетий после войны. Хотя на пересылках и предлагали отправить за счет армии свое тряпье домой,  как правило, никто этого  не делал. В лучшем случае меняли его на вино или водку у местных жителей либо просто дарили  понравившиеся тем вещи, а чаще просто бросали их перед входом в баню, как сделал в 1982-м автор этих строк, да и все на том. Преемственность поколений…  - К.С.).

- Сказали нам, кто желает - сдавайте свои вещи в фонд обороны, - рассказывал направленный осенью 41-го в формирующуюся в степной зоне края 312-ю стрелковую дивизию славгородец Федор Слепченко. - Ну, какой там фонд обороны… Ребята, кто пошустрее, поменяли все тут же у местных на хлеб, масло, сахар, да и все. А кто сдал в фонд обороны, те вещи собрали в каком-то складе и так они там валялись, никому они не нужны были…

«Нас вывели на плац, приказали построиться в колонну и повели в Подольск, - пишет в книге «Девушка со снайперской винтовкой» о своем прибытии в марте 1944-го в Центральную женскую школу снайперской подготовки Юлия Жукова. – Это было зрелище! По-моему, мы больше напоминали цыганский табор, нежели военный строй. Ходить в строю, строго выдерживать равнение еще не умели, ряды путались. Одеты все были кое-как. Мы ведь понимали, что одежду придется бросить, поэтому дома, собираясь в дорогу, надевали самое плохое и ненужное. Девчата громко переговаривались, обмениваясь первыми впечатлениями. Командиры безуспешно пытались навести элементарный порядок, но никто не слушал их. Мы шли, а на тротуарах стояли сердобольные женщины, жалостливо смотревшие на нас. Кто-то вытирал слезы и громко причитал, кто-то осенял нас крестом, некоторые стояли молча. Девчонки на ходу срывали с себя шапки, шарфы, варежки и бросали их в толпу: не пропадать же добру, пусть люди пользуются. Вещи брали, трудно ведь жилось во время войны».

Да, во время войны жилось трудно, и хорошей одежды не хватало не только людям гражданским, но и военным. Особенно тем, кто только готовился к отправке на фронт.
Иван Норвохацкий, бывший курсант 1-го Томского артучилища:
-Зима 1941-42 года в Сибири, да и в европейской части СССР была холодной, морозы стояли крепкие, и на занятиях приходилось не сладко. Теплой одежды не было: обычная шинель, сапоги яловые и буденновка. Шапки-ушанки только еще начали вводить в войсках. Нередко приходили с занятий в поле, не чувствуя ног от холода. Сначала вытаскиваешь ногу, а затем с трудом отрываешь портянку, примерзшую к подошве сапога.  Довольно часто приходилось стоять в карауле. Нам выдавали при заступлении на пост валенки и тулуп.
Для справки. Суконный шлем-буденновка образца 1927 года шился из серого шлемного сукна. На подкладку шла хлопчатобумажная ткань, шлем нередко утеплялся ватой. Опыт войны с Финляндией показал непрактичность буденновки в новых условиях – стальной шлем на нее не надевался, от мороза она защищала плохо; но продержалась до 1943 года, особенно в формируемых частях, что описал Виктор Астафьев в романе «Прокляты и убиты». В июле 1940 года для снабжения войск ввели зимнюю шапку-ушанку, схожую с существующей; для красноармейцев – с хлопчатобумажным байковым верхом. Эти «на рыбьем меху» ушанки встречались в армии еще в начале 60-х. Комсоставские были суконные, с натуральной или искусственной овчиной серовато-желтого цвета и большой красной звездой на налобнике.
Дмитрий Каланчин:
- Обмундировали нас в 13-м запасном стрелковом полку следующим образом, – выдали новые иранские гимнастерки. (Вот уж точно с миру по нитке.  Как вспоминал курсант 1-го Томского училища Евгений Монюшко,  они тоже получили совсем не сибирские – тонкие, зеленого английского сукна шинели, к тому же изрядно потертые и пропитанные «пушечным» салом. Такие шинели в армии обычно именовались  «союзными» или «африканскими». - К.С.).Старые бэушные галифе и старые ботинки, которые уже по две-три смены наших предшественников поносило. Выдали также теплое белье, шапки, трехметровой длины обмотки…

- Вместо сапог мы получили ботинки с так называемыми трехметровыми голенищами, – вспоминал о своей курсантской жизни Евгений Монюшко, – обмотками, которые часто становились причиной аварийного выхода курсанта из строя, когда плохо закрепленная обмотка внезапно разматывалась  на всю длину. Вид, конечно, был не очень привлекательный, особенно у таких «богатырей», как я, с тонкими как спичка ногами. Но у обмоток было и великое преимущество – во время занятий в окопах или при ходьбе по глубокому снегу обмотки гораздо лучше сапог с широкими голенищами защищали от попадания в обувь песка и снега. Об этом мы узнали позже и с завистью поглядывали на фронтовиков, которым разрешили не менять на ботинки привезенные из госпиталя яловые или кирзовые сапоги.

Здесь бы хотелось сделать некоторое отступление  и рассказать несколько подробнее о тех самых «трехметровых голенищах», без повествования о которых не обходится ни одно из воспоминаний побывавших в запасных полках, училищах, на формировке людей. Да и в рассказах о жизни на передовой упоминаний о них тоже хватает. Стоит здесь сказать несколько слов и  об обуви в Красной армии вообще.

Перед войной и в самом ее начале командно-начальствующий состав носил с бриджами черные кожаные сапоги – хромовые или яловые; с брюками навыпуск – ботинки. Вместо сапог допускались ботинки с крагами. Сверхсрочнослужащие обеспечивались яловыми сапогами. Зимой разрешалось носить теплые фетровые сапоги с кожаной обшивкой, белые или черные валенки. Вне строя сверхсрочникам позволялись сапоги-бурки. Красноармейцы обувались в юфтевые или яловые сапоги; позже, при наркоме С.К.Тимошенко, появились кирзовые. (Маршал Тимошенко возглавил наркомат обороны практически перед самой войной, когда количественный состав РККА стал стремительно расти и одевать всех бойцов в юфтевые или яловые сапоги просто не представлялось возможным. - К.С.). Из соображений экономии использовались ботинки с обмотками зеленого или черного цвета. Перед войной можно было увидеть даже кавалериста в обмотках!

Наматывать отмотки на армейском слэнге называлось «крутить спирали» и получалось это у многих бойцов поначалу с большим трудом.
- Я спал на третьем ярусе и по тревоге «ссыпался» вниз прямо на спину своему товарищу, - рассказывал Василий Фалалеев о своем пребывании на формировке в Славгороде в декабре 1941-го. - Накрутил одну обмотку, осталось ее только закрепить, но тут кто-то пихнул меня под руку, и обмотка моя укатилась под нары. Пока доставал ее, опоздал в строй и получил наряд вне очереди. Но потом  ловко наловчился их мотать и почти три года на фронте ходил в ботинках с обмотками. Уже перед концом войны в Польше стащил с пленного немца сапоги, а ему свои ботинки отдал. Сапоги у них были хорошие, крепкие, с подковками, но тяжеловатые. Хотя все равно лучше, чем ботинки.

Дабы не получить наряд вне очереди, как Василий Фалалеев, бойцы шли порой на маленькие хитрости. Бывший красноармеец Иван Карнаев, работавший в 60-х годах  прошлого века на Бийском химкомбинате, рассказывал, что и у него валики обмоток все время вываливались из рук и указывались под нары. Поэтому Иван еще с вечера укладывал их в карманы брюк и «под раздачу» не попадал.
В училищах и запасных полках требовали, чтобы бойцы обмотки наматывали высоко - под самое колено, чтобы вид был. По воспоминаниям участников Великой Отечественной, знакомых с этой процедурой, в таком случае,  особенно если обмотки были накручены туго, быстро уставали икры и потому многие научились наматывать их по-фронтовому – низко, чтобы ноге легче было.
Надо сказать, что на фронте порой обмотки шли и не по своему прямому назначению. Связав вместе, можно было использовать их, например, в качестве страховочного троса при переправе через небольшие реки, как делали штрафники офицерского батальона, в котором воевал Александр Пыльцын во время летних боев 1944-го в белорусском Полесье.
Надо отметить, что в годы Великой Отечественной специалисты-обувщики получали бронь от фронта наравне с железнодорожниками, сталеварами и шахтерами. Проблема с кожей во время войны заставила вернуться к ботинкам с обмотками, но уже с 1943 года вновь начал отмечаться быстрый переход к сапогам, хотя свои и довольно многочисленные поклонники оставались и у ботинок с обмотками, и многие бойцы нашей армии дошли в них до Берлина и Праги.

Стоит сказать, что кроме прочего для изготовления кирзовых сапог (кирзовый материал был изобретен в 1938 году) требовалась сажа газовая, которая выпускалась внесшими свой вклад в победу заключенными на Ухтинских сажевых заводах в Заполярье.

Свой вклад в обеспечение обувью Красной Армии внести и союзники, поставившие по ленд-лизу в СССР 15 миллионов пар солдатских ботинок.

- Поскольку переменный состав из боевых офицеров был обут в основном в сапоги, а «окруженцы», как правило, в ботинки с обмотками, то изношенное, как правило, заменялось равнозначной обувью, если не считать, что многим пришлось поменять свои вконец истрепанные «хромачи» на «кирзу», - вспоминал  Александр Пылцын. – А замена случалась и в виде новеньких английских ботинок (тоже «второй фронт»!). Ботинки эти были не черными, как это было у нас, а коричневыми и даже оранжевыми, парадно блестящими, но зато какими-то грубыми, неэластичными, с непривычно толстой, негнущейся подошвой. Как потом оказалось, подошвы эти были сделаны из прессованного и чем-то проклеенного картона, который буквально через 2-3 дня передвижения по белорусским болотам разбухал, а сами ботинки совершенно теряли и былой лоск, и прочность. А вот обмотки, прилагавшиеся к этим ботинкам, были тоже не черные, как наши советские, а цвета хаки. Они оказались достойными похвалы – прочными, долговечными. И годились на многое другое, даже на женские чулки, так как были двойными. При случае были они ценным подарком солдаткам.

Хочется здесь привести еще одну маленькую историю про обувь, рассказанную военным журналистам командиром партизанского отряда им. Кирова, «белорусским Чапаем» А.Самуйликом.

- Как-то возвращаюсь с очередной операции, смотрю, в моей землянке возле стола сапог стоит. Кто-то из бойцов нашел его застрявшим в болоте. Сапог крепкий, мало ношенный. Бойцы решили одну операцию провести. Обследовали ближайшие болота, нашли заболоченную луговину. Потом как-то вечером обстреляли небольшой гарнизон и под натиском немцев начали якобы отступать, заманивая фашистов в лес. Дали немцам пройти луговину и открыли такой бешенный огонь из пулеметов и автоматов, что каратели бросились бежать назад. Сколько-то фашистов так и остались лежать на болоте, а те, что убежали, оставили нам свою обувку, ради которой и состоялась операция. У нас в отряде с сапогами было плохо, а где их возьмешь?

Однако вернемся в тыл, в Славгород декабря 1941-го. По рассказу Василия Борисовича Фалалеева, одели новобранцев в летнее хлопчатобумажное обмундирование, выдали бушлаты и зимние шапки, и само-собой ботинки с обмотками. Но перед самым Новым годом бойцы неожиданно получили новые дубленые полушубки, валенки, стеганые штаны. Когда выяснилось, что отправка на фронт задерживается, полушубки с валенками у них забрали назад.

Подобная картина наблюдалась во многих формирующихся в тылу частях, запасных полках, офицерских училищах.

- В конце февраля 1943-го нам выдали теплую одежду, валенки, телогрейки и ватные брюки. Все новое, - вспоминал выпускник Асиноского военно-пехотного училища Семен Соболев. – Тогда, как на тактические учения, выдавали теплую одежду уже бывшую не только в употреблении, но и на фронте: чиненные и сырые валенки, пробитые и окровавленные телогрейки, может быть, уже с отлетевших душ. А тут – все новое. И это было очередным сигналом нашего скорого отъезда на фронт.


«Живу, как и прежде хорошо, - писал с фронта 17 ноября 1942-го уроженец села Малышев Лог Волчихинского района Николай Терещенко. – Недавно получил новое обмундирование, начиная от теплых портянок и кончая шинелью и шапкой. Приходится задумываться над тем, сколько нужно усилий и лишений переносить народу нашей страны, чтобы обеспечить армию всем необходимым. Вот сосчитайте вещи, которые получены лично мной: белье холодное, белье фланелевое теплое, шерстяной свитер, шерстяная гимнастерка, стеганные ватные брюки, меховой жилет (сверх гимнастерки под шинелью), шинель, шапка, рукавицы, сапоги, которые вскоре заменят валенками, три пары теплых портянок, вещевой мешок и другое. И все это с иголочки. Ходишь, как туз!»

Еще 18 июля 1941 года вышло постановление Государственного Комитета обороны «О мероприятиях по обеспечению Красной Армии теплыми вещами на зимний период 1941/42 г.» Уже в первую военную зиму тыл постарался обеспечить фронт теплым обмундированием. Командный состав носил под шинелями овчинные жилеты, хорошо согревавшие и не стеснявшие движений. Многие бойцы и командиры были в добротных романовских полушубках, служивших и неплохим маскировочным средством. В них ходили и танкисты, хотя протискиваться в танковый люк при этом было трудновато, да и пачкались они быстро.

- Выдавалось нам обмундирование высший класс, - вспоминал воевавший под Москвой зимой 1942-42 годов комбат С. Засухин, - Кальсоны, рубашка, теплое вязаное белье, гимнастерки суконные, ватники (на грудь и штаны-ватники), валенки с теплыми портянками, шапка-ушанка, варежки на меху. На ватники надевали полушубки. Через рукава полушубка пропускались меховые варежки глубокие, с одним пальцем. Под ушанку надевались шерстяные подшлемники, – только глаза были видны и для рта маленькое отверстие. Все имели белые маскхалаты.

Необходимо подчеркнуть одну «маленькую» деталь. Думая о своих солдатах не только как защитниках Родины, но в последующем и будущих отцах, призванных улучшить демографическую ситуацию в стране, государство порой проявляло в этом плане определенную заботу о них. По крайней мере,  о некоторых. Александр Пыльцин вспоминал, что во время его службы зимой 1942-43 годов в 29 отдельной стрелковой бригаде на Дальнем Востоке «…морозы были внушительными. Так что на лыжные переходы нам выдавали надеваемые под шапки-ушанки трикотажные шерстяные подшлемники с отверстиями для глаз и рта. Да еще такие же специальные мешочки для других, не менее нежных частей тела…»

При отсутствии валенок идеальным вариантом считалось иметь сапоги на несколько размеров больше нужного. Выдвигаясь на целый зимний день в засаду, опытные снайпер намазывали ноги жиром, затем надевали шерстяные носки, обертывали их газетами, а сверху еще наматывали по паре портянок. Это было надежно.

Про русскую шинель солдаты говорили, что она грубовата, зато тепловата. Обычно спать приходилось под открытым небом, и поэтому шинель была незаменимой постелью: на нее ложишься, ею укрываешься, да и в изголовье она же, только хлястик надо расстегнуть… и спишь, как убитый.

- До этого не обращал внимания, а в войну заметил: уязвимей всего к холоду коленки. Может быть, оттого, что на коленках у человека нет ничего сохраняющего тепло: кожа да кости, - вспоминал Мансур Абудулин. – Спасала солдата шинель. Полы у шинели длинные. В походе или в атаке это, конечно, минус: путаются в ногах, приходилось засовывать под ремень, чтоб не мешали бежать. А вот во время сна минус оборачивался плюсом: полами шинели очень удобно было укутывать стынущие ноги. Более удачную для солдата одежду не придумаешь! И материал для нее выбран подходящий: шинельное сукно не только греет хорошо, к нему и снег не липнет, и присохшая глина легко удаляется, дождь тоже с него скатывается, быстро оно сохнет. Трудней очищалась сажа.

Весной 1941 года «в помощь» шинели в РККА ввели хлопчатобумажный бушлат на вате. Рукава  с хлястиками, на концах воротника – шинельные петлицы. Этот бушлат, продержавшийся до конца 60-х, предназначался для рядовых и сержантов, но иногда служил и старшим начальникам: так, в нем на передовой под Севастополем часто появлялся  генерал Иван Ефимович Петров. 25 августа того же 41-го телогрейка-подбушлатник приобрела стояче-отложной  воротник с петлицами. Она застегивалась петлями-шлевками на пять больших пуговиц, а манжеты рукавов – аналогичным образом на малые; по бокам имелись шлевки для ремня. В боковые швы пол вшивались накладные открытые карманы.

 В обиходе называемая фуфайкой, телогрейка исправно служила полевой верхней одеждой и бойцу, и командиру. В круговерти траншейных схваток и тесноте скоротечных стычек  в разрушенных городских квартирах она была, конечно, куда удобней шинели и, делая солдата гораздо подвижней и ловчее, чем в шинели, порой попросту спасала ему жизнь. Популярная в солдатской среде и среди младшего комсостава,  знакомая ныне многим из нас по фильмам о Великой Отечественной, плащ-накидка из защитной палаточной ткани, с отложным воротником и капюшоном появилась еще в 42-м, но была «узаконена» приказом наркома обороны лишь 30 апреля 1943 г.  Доходя чуть ли не до края пол шинели, она застегивалась накидными петлями на две большие пуговицы, а в открытом виде удерживалась за спиной пристежным нашейным ремешком.

- До конца войны, по крайней мере в нашей дивизии и полку, младшие офицеры, сержанты, рядовые получали обмундирование одного образца, - вспоминает Евгений Монюшко, - солдатские шинели на крючках, без пуговиц; кирзовые сапоги, которые, вопреки распространенному мнению, вовсе не были «пудовыми», напротив, даже много легче обычных яловых. Но вот голенища у них очень быстро протирались на сгибах, и уже на второй месяц, если не раньше, сапоги начинали пропускать воду.
 Погоны, звездочки на офицерских погонах и на шапках, пилотках были у многих самодельные. Звездочки и эмблемы, как правило, умельцы вырезали из жести, добываемой из «второго фронта» (консервных банок с американской свиной тушенкой). Пришивали их нитками. Некоторые, хорошо владевшие иглой, вышивали звездочки на погонах белыми нитками, но белые нитки быстро становились неотличимы по цвету от погон. Фуражки поблизости от переднего края носили немногие. Жили тут в одних условиях, одной семьей. И офицеры, и сержанты, и солдаты в буквальном смысле слова ели из одного котелка, пили из одной фляжки, укрывались одной шинелью вдвоем, используя вторую как общую постель. И внешнее отличие было очень невелико, заметно лишь на близком расстоянии.
Эта близость, определяемая боевым товариществом, полностью соответствовала и требованиям маскировки и безопасности.
 
На фронте иные офицеры- окопники сражались в поношенных, добела застиранных солдатских гимнастерках, застегнутых на простые брючные пуговицы с дырками, зато некоторые сержанты и даже рядовые, обитавшие, как правило, на определенном расстоянии от передовых траншей, щеголяли в гимнастерках офицерского кроя, а штабные – нередко и в шерстяной офицерской форме. Впрочем, «Отвага» или лесенка нашивок за ранения смотрелись и на старой х/б… Надо отметить, что нашивки за ранение были введены 14 июля 1942 года: золотистые - за тяжелые, красные – за легкие или контузии. Их нашивали справа выше орденов и знаков, на их месте или рядом. (Вот по ним-то, носи их бывшие участники Великой Отечественной, сегодня можно было бы легко понять,  кому и как досталось на той войне… - К.С.)

После ранения солдат или офицер попадал в санбат, а форма его в заботливые, чаще всего женские руки.

Мария Степановна Детко, рядовая, прачка:

- Через всю войну с корытом прошла. Стирала вручную. Телогрейки, гимнастерки… Белье привезут, оно заношенное, завшивленное. Халаты белые, ну эти, маскировочные, они насквозь в крови, не белые, а красные. Черные от старой крови. В первой воде стирать нельзя – она красная или черная… Гимнастерка без рукава, и дырка на всю грудь, штаны без штанины. Слезами отмываешь и слезами полощешь.
И горы, горы этих гимнастерок… Ватников… как вспомню, руки и теперь болят. Зимой ватники тяжелые, кровь на них замерзшая. Я часто их и теперь во сне вижу… Лежит черная гора…

Валентина Кузьминична Братчикова-Борщевская, лейтенант, замполит полевого прачечного отряда:

 - Вот, бывало, едем мы на подводах: лежат тазы, торчат корыта, самовары – греть воду, а сверху сидят девчата в красных, зеленых, синих, серых юбках. Ну, и все смеялись: «Вон поехало прачечное войско!» А меня звали «прачкин комиссар». Это уже потом мои девчата оделись поприличнее, как говорится, «прибарахлились».
Работали очень тяжело. Никаких стиральных машин и в помине не было. Ручками… Все женскими ручками… Вот мы приходим, дают нам одну какую-нибудь хату или землянку. Мы стираем там белье, прежде чем сушить, пропитываем его специальным мылом «К», для того чтобы не было вшей. Был дуст, но дуст не помогал, пользовались мылом «К», очень вонючее, запах ужасный. Там, в этом помещении, где стираем, мы и сушим это белье, и тут же мы спим. Давали нам двадцать-двадцать пять граммов мыла – на одного солдата постирать белье. А оно черное, как земля. И у многих девушек от стирки, от тяжестей, от напряжения были грыжи, экземы рук от мыла «К», слазили ногти, думали, что никогда уже не смогут они расти. Но все равно день-два отдохнут – и нужно было опять стирать.

И все же, несмотря на все труды тыла и женщин в банно-прачечных отрядах,  обмундирования на передовой зачастую не хватало. Причиной этому были и военные обстоятельства, и по сегодняшний день свойственная нам неорганизованность, а зачастую попросту безразличие к бедам серемяжного пехотного Вани окопавшихся в тылу  интендантов. Тыловых крыс, как их тогда называли.

Вот два свидетельства бойцов 2-й ударной армии генерала Власова, побывавших в окружении в Мясном бору.

С.П.Пантелеев, боец 50-го разведбата 92-й стрелковой дивизии:

- Морозы донимали: уже в декабре (1941-го - К.С.) за тридцать перевалило. А мы в пилотках… Зимнего ничего так и не выдали. Шинель с убитого снимешь, обережешь вроде безрукавки – потеплей малость. А уши, ноги, понятно, обмораживали. И признаться нельзя: за обморожение – расстрел! Нарочно обморозился, чтоб дезертировать, - вот и весь сказ…
Как-то послали в деревню разведать, есть ли немцы.  Немцев в деревне не оказалось, а мне здорово повезло: у местного старика валенки купил. За валенки все деньги, что в сумке были, отдал. Старик еще гусиного сала дал – я уши и пальцы намазал.

А.С.Добров, комбат 830-го артиллерийского полка 305-й стрелковой дивизии, июнь 1942-го:

-…Поляна усеяна трупами наших бойцов. Зрелище страшное. Наш старшина отряда (потом сбежал) подошел к трупу лейтенанта, на нем очень хорошая шинель. Берет шинель, мясо от костей отделяется, и на земле остается один скелет да кишащая масса червей… Старшина встряхнул эту шинель пару раз, скинул с себя лохмотья, бывшие когда-то курткой, и надел шинель. С другого командира снял сапоги, – на земле осталась голая белая кость. Черви кишели в сапоге, встряхнул их, сорвал пучок травы и малость протер им внутри. Свой ошметок с ноги сбросил, накрутил тряпку на ногу вместо портянки и обулся в этот сапог. Также поступил и с другим сапогом. Встал, и как ни в чем не бывало, зашагал. Всякое нам приходилось видеть, но такое – впервые. И знаете, даже нас, бывалых, покоробило.

Довольно часто из-за отсутствия нашего красноармейцам и командирам-окопникам приходилось использовать трофейное обмундирование и обувь (немцы, кстати сказать, нередко делали точно так же).

- Мы передвигались со связью в передовых рядах пехоты, - вспоминал бывший командир взвода из 382-й стрелковой дивизии И.Д.Никонов. - Раз послал я Гончарука в тыл полка взять один аппарат вместо поврежденного. Ждем, ждем, а его все нет. Вдруг звонок. Запрашивает заградотряд: «У вас боец Гончарук есть?» Говорю: «Есть».

- Где он сейчас?

- Послан за аппаратом.

- Почему в немецкой шинели?

- Свою сжег, снял с убитого немца, пока другой не достанет.

 Через некоторое время идет Гончарук, ругается: «Вот тыловые крысы, своих ловят!»

Михаил Сукнев, командир стрелкового батальона, Волховский фронт:

- С середины января по июль 1942-го батальон не мылся в бане. Не менял белье. Я обносился вконец. Сапоги носил немецкие с широченными голенищами. Белье – из черного шелка, даже паразиты скатывались, и мы были относительно чистыми.
С тыловиками случались у меня крутые разговоры. Обносились мы, как я уже сказал, до того, что с трупов немцев снимали сапоги. Вот до чего довели нас свои снабженцы! Прихожу к ним:

- Дадите обмундирование?

- Да вас все равно поубивают там…

- Сейчас же чтобы было! Иначе взлетите на воздух. Гранату брошу, я успею уйти, но вы уже тут останетесь, - кричу я.

- Сейчас, сейчас! Пиши, Костя, одеть первый батальон!»

Резюме всему вышесказанному можно,   пожалуй,  прочесть в книге под названием «В смертельном бою», автор которой офицер 132-й пехотной дивизии Вермахта Готлиб Бидерман воевал на русском фронте без малого четыре года:

- Русский солдат проявил себя крайне трудным противником, который, если правильно мотивирован, может вынести самые тяжелые условия. Стандартная летняя форма состояла из просторной, цвета хаки гимнастерки и брюк, сшитых из легкого материала. Зимой использовался плотный шерстяной стеганый материал, который обеспечивал великолепную теплоизоляцию в холодном климате. Плотную шинель русские солдаты носили с собой в любое время года, используя ее и как одеяло, и как форму в зависимости от ситуации.

Русскому солдату выдавались сапоги на несколько размеров больше, чем его нога, поэтому он мог в суровые зимние месяцы набить их соломой или бумагой. Это служило эффективной и практичной защитой от изнурительных морозов, из-за которых погибло так много наших солдат. В последние месяцы войны войска Красной Армии часто экипировались большими валенками, которые обладали отличной изоляцией. К сожалению, наши сапоги выдавались точно по размеру, и на Крымском фронте мы считали себя счастливчиками, что пострадали от суровой зимы куда меньше, чем дивизии на северных участках фронта.

Вермахт и Красная Армия, вцепившись друг в друга, почти четыре года вели смертельную схватку, и за это время разница между двумя армиями, столь явная вначале, стала постепенно исчезать. Немецкий солдат тоже научился искусству импровизации и из необходимости жил в основном за счет земли, так как система снабжения медленно рушилась. Из практических соображений и порой необходимости даже формою противники стали походить друг на друга; то же можно сказать и об оружии и тактике ведения боя. В конечном счете наши окопники легче  стали отождествлять себя с врагом, с которым вели жестокий бой, чем с лощеной и уточненной армией, которую они давным-давно знали в Германии».

Незадолго до войны для женщин – военнослужащих РККА было введено действительно удобное и практичное обмундирование. Оно состояло летом из темно-синего берета со звездой, защитной гимнастерки, шерстяной или хлопчатобумажной юбки, черных чулок, сапог или ботинок и шинели, застегивающейся на левую сторону. Зимою – шлем- буденновка, суконная юбка и гимнастерка, шерстяные гетры, открытый френч цвета хаки и перчатки. Наряду с беретом можно было носить и пилотку. Правда, по воспоминаниям защищавших Родину женщин и девушек, такого обмундирования и в запасных частях, и на фронте никто из них в глаза не видывал, и довольствоваться им приходилось куда меньшим.

- Смотрю теперь фильмы о войне: медсестра на передовой, она идет аккуратненькая, чистенькая, не в ватных брюках, а в юбочке, у нее пилоточка на хохолке. Ну неправда! – говорила писательнице Светлане Алексеиевич бывший санинструктор Софья Дубнякова - Разве мы могли вытащить раненого, если бы были такие …Не очень-то в юбочке наползаешь, когда одни мужчины вокруг. А по правде сказать, юбки нам в конце войны только выдали, как наряд. Тогда же мы получили и трикотаж нижний вместо мужского белья. Не знали, куда деваться от счастья. Гимнастерки расстегивали, чтобы видно было…»

Необходимость носить мужскую одежду для большинства женщин-фронтовичек была довольно серьезным испытанием.

Нонна Смирнова, рядовая, зенитчица:
- В роте по своему росту и комплекции, я оказалась самой маленькой: рост сто пятьдесят три сантиметра, обувь тридцать пятого размера и, естественно, военной промышленностью такие мизерные размеры не шились, а уж тем более Америка нам их не поставляла.  Мне достались ботинки сорок второго размера, надевала и снимала их, не расшнуровывая, и такие они тяжелые, что я ходила, волоча ноги по земле. От моего строевого шага по каменной мостовой высекались искры, и ходьба была похожа на что угодно, кроме строевого шага. Жутко вспомнить, каким кошмарным был первый марш. Я готова была совершить подвиг, но не готова была вместо тридцать пятого носить сорок второй размер. Это так тяжело и так некрасиво! Так некрасиво!

Командир увидел, как я иду, вызвал из строя:

- Смирнова, как ты ходишь строевым? Что, тебя не учили? Почему ты не поднимаешь ноги? Объявляю три наряда вне очереди…
Я ответила:
- Есть, товарищ старший лейтенант, три наряда вне очереди! – повернулась, чтобы идти, и упала. Выпала из ботинок… Ноги были в кровь стерты…
Тогда и выяснилось, что ходить я уже не могла. Ротному сапожнику Паршину дали приказ сшить мне сапоги тридцать пятого размера из старой плащ-палатки».

Однако самым страшным для большинства защитниц Отечества, зачастую отправившихся на фронт добровольно, было отсутствие нижнего женского белья, вместо которого им выдавали непривычное мужское. Некоторые девушки и женщины из портянок ухитрялись шить трусики и бюстгальтеры и получали за это наряды вне очереди от своих, ничего еще  в обыденной жизни не понимающих мальчишек-лейтенантов. Не понимали те и многого другого, в отличие от мальчишек нынешних.

- Нам же ничего не выдавали, - вспоминала связистка Мария Калиберда. - Мы сторожили, когда солдаты  повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим… Они потом уже догадывались, смеялись: «Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали». Ваты и бинтов для раненых не хватало… А не то, что…

Лола Ахметова, рядовая, стрелок:
- Самое страшное для меня на войне – носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, боже мой! Зимой и летом. Четыре года.

Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз мы увидели женское белье…

И все ж, несмотря на все перипетии войны, на постоянный страх смерти и попросту отсутствие возможности даже умыться порой по-настоящему, не то что губы накрасить, женщин войны никогда не покидало природное желание быть красивыми. И порой им это удавалось…

- В одном немецком поселке нас разместили на ночь в жилом замке. Много комнат, целые залы. Такие залы! – вспоминала сержант снайпер Белла Эпштейн. - В шкафах полно красивой одежды. Девочки – каждая платье себе выбирала. Мне желтенькое одно понравилось и еще халат, не передать словами, какой это был красивый халат – длинный, легкий… Пушинка! А уже спать надо ложиться, все устали страшно. Мы надели эти платья и легли спать. Оделись в то, что нам понравилось, и тут же заснули. Я легла в платье и халат еще наверх…
А в другой раз в брошенной шляпной мастерской выбрали себе по шляпке и, чтобы побыть в них хотя бы немного, спали всю ночь сидя. Утром встали… Посмотрели еще раз в зеркало… И все сняли, надели опять свои гимнастерки, брюки. Ничего с собой не брали. В дороге и иголка тяжелая. Ложку за голенище воткнешь, и все…
Записан

Платунов Евгений

  • Эксперт
  • Участник
  • *****
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 4 135
  • Платунов Евгений Владимирович
А когда все кончилось…

Клавдия Крохина, снайпер:
-Вернулась, и все надо было начинать сначала. В туфлях училась ходить, на фронте же три года в сапогах. Привыкла к ремням, всегда подтянутые, казалось, что теперь одежда на нас мешком висит, неловко как-то себя чувствуешь. С ужасом смотрела на юбку… На платье… Мы же все время на фронте в брюках, вечером их постираешь, под себя положишь, ляжешь, считай, выутюженные. Правда, не совсем сухие, и на морозе коркой покрывались. Как в юбке научиться ходить? Ноги как будто спутанные. Идешь в гражданском платье, в туфлях, встретишь офицера, невольно рука тянется, чтобы честь отдать.

…А скажи, простая штука
Есть у вас?
Какая?
Вошь

И макая в сало коркой,
Продолжая ровно есть
Улыбнулся вроде Теркин
И сказал:
- Частично есть.
- Значит, есть? Тогда ты воин…
(А.Твардовский. «Василий Теркин. Книга про бойца»).

О том, что «частично были», можно услышать практически от любого кто побывал на Великой Отечественной и не просто услышать. Ветеран 312-й стрелковой дивизии Василий Фалалеев на вопрос: «Были ли у вас вши?» ответил более чем оживленно: «Что значит были? Да они нас обжирали, можно сказать, поедом ели просто! Как обстановка позволяла, самолеты его не летали, занимаешься санобработкой. Зимой даже разденешься догола, над костром рубаху нательную распахнешь, аж треск стоит, – вши лопаются. Потом гимнастерку так же прожариваешь. Оденешься – какое-то время хорошо, а потом та же песня по новой».

По воспоминаниям танкистов, у них вшей не было. «Мы же с солярочкой, у нас вся одежда газойлем пропитана. Вот пехотинцы, артиллеристы – другое дело.  Обмундирование «раз, два» в солярку опустил, и нету их. Еще было мыло «К». Холодной водой прополоскал – все, чистота».

Мыло «К» (очевидно, карболовое. - К.С.) имелось не только у танкистов, но помогало оно против вшей не особенно хорошо, так же как и порошок дуста, который поначалу действовал вроде бы неплохо, но стоило человеку вспотеть, как тело его начинало просто невыносимо чесаться.
Вши имели и свои приметы – немецкие солдаты именовали их «черноголовками» или «фрицевкой», наши были серыми. Имелись так же красные и белые. Существовала примета- красные – жить, белые - погибать.

Единственно надежным, но тоже недолговечным способом борьбы с этой мерзостью было прожаривание обмундирования с помощью так называемых «вошебоек» - специально оборудованных машин, а чаще обычных бочек с решеткой наверху. В бочку наливали воды, ставили ее на костер и так прожаривали обмундирование.

Порой выведение вшей с помощью самодельных прожарок приводило к довольно печальным последствиям и солдаты попросту оставались без обмундирования – сгорало. Об этом говорится в уже упоминавшихся воспоминаниях Мансура Абдулина и Семена Соболева, о таком же случае автору рассказывал участник Сталинградской и Курской битв барнаулец Константин Аверкин. Дело было в 1943-м под Курском, перед началом наступления немцев:

- Нам, конечно, было чем заняться, но все равно немного расслабились, и жить  мешали только насекомые. Для борьбы с ними мы сделали из бочки прожарочную камеру, и так ее по неопытности раскалили в землянке, что сгорело все наше обмундирование, включая шинели. Остались мы в одном нижнем белье, хорошо хоть июнь месяц. Сутки ходили без формы, а на второй день привез старшина новые гимнастерки, брюки, кому кирзовые сапоги, кому ботинки с обмотками, стали мы опять настоящими солдатами. Боялся я, что меня, как командира, за такую порчу имущества под трибунал отдадут, но ничего, обошлось. А вскоре и бои начались…

Имелась на фронте даже игра под названием «Вшанка».
 «Брали лист бумаги: круг начертим, каждый свою вшу поймает и пускает.,- вспоминал один из летчиков.- Чья первая дошла до центра, тот выигрывает сто грамм вечером. И с вшами не унывали, вот что значит молодость».
Но «вшанка» «вшанкой», а наличие этих маленьких паразитов доводило некоторых людей просто до исступления, и избавиться от них совсем можно было, наверное, только одним способом, о котором рассказал побывавший в окружении в Мясном бору рядовой И.Калабин:

- Вши – враги наши ненавистные. Разве какой писатель станет их описывать, если его никогда так не кусали? А я их до конца дней не забуду. Вшивость – дело не новое, но чтоб в таких масштабах… Серые дьяволы ели нас поедом, со злостью, сплошь покрывая тело и одежду. Их не давили – просто, если выпадала свободная минута, стряхивали на землю. Они, паразиты, ухитрялись внутри каждой пуговицы жить по 5-6 штук! Шутка ли – шесть месяцев без бани! И все шесть месяцев не раздевались…
Медиков же больше всего поразила моя чудовищная завшивленность. Моют меня, моют, и белье ежедневно меняют, а проверят – снова вши. «Откуда ты их только берешь?» - спрашивают. Я отвечал им: «Наверное, это спутники голода, страха и ужасов, уйдут, когда отодвинется все пережитое…»

В заключении повествования о фронтовой одежде хочется привести два отрывка из воспоминаний офицера-артиллериста  Евгения Монюшко и тяжело раненого в августе 1944-го года под румынским городом Плоешти механика-водителя Т-34 яровчанина Ильи Глеба. Они посвящены уже майским дням 45-го. Думается, что без них этот короткий рассказ будет неполным.

Евгений Монюшко:

- Как только в начале мая закончились боевые действия, армия была снята со снабжения по военным нормам и переведена на обеспечение по нормам мирного времени. В снабжении продовольствием это было не очень заметно, а в части обмундирования положение ухудшилось резко. То, что было получено в начале 1945 года, к середине мая уже изрядно истрепано в заключительных боях и требовало замены. Но замены не было. Все ресурсы шли на обеспечение тех районов страны, где прошла война, да еще кое-что требовалось на Дальний Восток. В результате армия ходила в обносках. Даже на офицерах можно было часто видеть не штатные кожаные или хотя бы кирзовые сапоги, а сшитые из плащ-палатки мастерами-солдатами щегольские сапожки. Во избежание обвинений в нарушении формы одежды зеленый брезент плащ-палатки закрашивали гуталином и начищали до зеркального блеска. Надо сказать, в венгерском климате такие сапоги были не так уж и плохи – не жарко, и ходить легко, но хватало их ненадолго.

Офицерам «повезло» еще и в том, что мы получили после окончания боев новое обмундирование как подарок от англичан (как говорили – от королевы). Правда, это обмундирование было записано в вещевые аттестаты как очередная выдача, но все же это был новый комплект. А вот с солдатами и сержантами дело обстояло много хуже. Вышедшему из строя обмундированию и обуви не было замены.

И вскоре к уставной форме строевой записки, которую каждый день представляют в штабы командиры рот и батарей, были добавлены новые графы. Кроме обычных сведений о наличии и отсутствии людей «по списку…», «больных…», «в наряде…», «в командировке» и т.п.,  появились строчки «без сапог…», «без шинелей…», «без штанов…» и пр.

В подразделениях в нашем полку, например, число полностью одетых и обутых было меньше половины. Когда батарея или дивизион выходили на учения строем, то передняя и задняя шеренги, правая и левая стороны колонны составлялись из полностью обмундированных, а чем ближе к середине строя, тем меньше был «коэффициент обмундированности». В центре строя шагали в тапочках, в кальсонах… Но у каждого – автомат или карабин, противогаз, телефонный аппарат, рация, стереотруба, буссоль, бинокль… Окрестные жители удивлялись, глядя на это войско – как это они смогли разгромить германский вермахт, не имея обуви и штанов?

Все это требовало от командиров определенных решений и действий. 25-я артдивизия воспользовалась находившимся где-то недалеко трофейным складом германских воздушно-десантных сил. Из находившихся там грузовых парашютов соорудили лагерные палатки. Из этого же искусственного парашютного шелка  сшили для солдат гимнастерки и брюки, договорившись с местными кустарями за какую-то оплату (чаще всего это была перевозка грузов на наших машинах). Покрасить белое обмундирование в зеленый цвет было нечем, но удалось договориться с цыганами об окраске в синий цвет. Так вот и появились «милиционеры», однако – до первого дождя. Искусственный шелк не воспринимал цыганскую синьку, и все перешло на солдатские плечи и спины. Предъявлять претензии было уже некому – табор успел откочевать.
Особенно плохо стало к осени 1945 года, когда началось массовое увольнение солдат старших возрастов. Отправляемых на Родину нужно было одеть с ног до головы, – так требовалось и по всем приказам, так было необходимо и потому, что ехали они в разрушенную и разоренную войной страну, и им предстояло еще долго носить армейскую форму, хотя и без погон.
Нередко приходилось отбирать у  остающихся солдат все еще более или менее годное обмундирование и обувь, чтобы передать отъезжающим. В первую очередь «раздевали» молодое пополнение, которое уже начинало поступать. Конечно, это вызывало недовольство, но другого выхода не было.
Командир полка, не имея права приказать, обратился к офицерам с просьбой отдать отъезжающим свои шинели, которые были несколько лучше солдатских. В моей шинели уехал к себе в Литву разведчик из моего взвода рядовой Викентий Сабынич.
Особенно трудно было подобрать что-либо для солдат-огневиков, как правило, рослых и крепких. Были случаи задержки с отправкой увольняемых по причине невозможности одеть их как следует. Ехали они, конечно, не самостоятельно, а эшелонами, и тому, кто задержался, приходилось ждать формирования очередной команды. Все понимали, что едут не в рай, а на труд по восстановлению, возрождению, что там может не оказаться ни жилья, ни хлеба, но все рвались домой, и каждая задержка была драмой.
Илья Глеба:
_ В канун Победы выписали меня из госпиталя домой, обмундировали. Делалось это так: берешь новые шаровары и старую шинель. Шинель новую хочешь – шаровары с гимнастеркой бери старые. В общем, получил я шинель настолько залатанную, что выглядел в ней точь-в-точь, как бравый солдат Швейк. Когда я на костылях, в шинелке этой и шапке бэушной (бывшей в употреблении) зашел к своим родственникам в Славгороде, они меня не узнали.
Записан

Платунов Евгений

  • Эксперт
  • Участник
  • *****
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 4 135
  • Платунов Евгений Владимирович
Тыл

- Война… А мы молоденьки-молоденьки
Пешком да на фабричный на гудок!
И цокают ботиночки-колодинки
Цок-цок.

Ботиночки – подошвы деревянные,
Кукукает «кукушка», паровоз,
Немеют, стынут пальцы окаянные.
Мороз!
(Леонид Мерзликин. «За столом 9-го мая»).

Вступив в должность командующего Западным фронтом, Г.К. Жуков затребовал данные о необходимом количестве зимней одежды для войск. В донесении на его имя, датированном октябрем 1942 года, говорится: «В частях фронта недостает: шапок-ушанок начсостава 12877, шапок-ушанок для рядового состава 50223, телогреек ватных 136784,  шаровар ватных 168754, гимнастерок суконных начсостава 6466, шаровар суконных 8221, свитеров 25107, перчаток теплых 89360, рубах теплых 89907, подштанников полушерстяных 112534…»
В городах и райцентрах, сельсоветах Алтайского края были открыты сотни приемных пунктов, куда поступала теплая одежда. Уже к 1 декабря 1941 года жители Барнаула собрали 42 214 штук теплых вещей – полушубков и валенок, ватных брюк и курток, шерстяных носков и рукавиц… К началу 1942 года барнаульцы послали на фронт 1772 посылки с теплыми вещами.

Много теплых вещей направили в действующую армию труженики Бийска. Жители Каменского района, кроме готовых теплых вещей, собрали более 100 овчин, около трех тысяч килограммов шерсти, 150 кож, из которых предприятия местной промышленности Камня-на-Оби изготовили шубы и валенки.

Один из машинистов Рубцовского паровозного депо отказался от полагающейся теплой одежды и просил отправить ее защитникам Советской России. Почин рубцовчан подхватили все железнодорожники края.

По данным на 1 февраля 1942 года, славгородцы направили на фронт 562 пары валенок, 108 шуб, 33 телогрейки, 275 фуфаек, 151 ватные брюки, 1270 пар шерстяных носков, 896 пар рукавиц и многие другие вещи. Домохозяйки Романова, Бабина, Владимирова, Кабанова покупали шерсть, пряли, вязали, а готовые изделия – чулки, варежки, носки – сдавали в комиссию по сбору теплых вещей. За короткий срок они подготовили для защитников Москвы более 100 пар изделий теплых вещей.

Надо сказать, что люди, жертвующие для армии, в которой сражались их сыновья, мужья и братья, жили в большинстве своем далеко не в достатке и тем не менее без всякого принуждения пошли на этот шаг, сами зачастую оставаясь полураздетыми и разутыми.

Всего из разных районов страны только зимой 1941-42 годов в действующую армию было отправлено свыше 1175 тыс. пар валенок, 1800 тыс. полушубков, курток и ватных шаровар, 1333 тыс. шапок-ушанок, 2245 тыс. шерстяных перчаток, варежек и меховых рукавиц, 2298 тыс. пар шерстяных носков. Эта помощь позволила одеть и обуть более 2 млн. солдат и офицеров Красной Армии. На фронт постоянно отправлялись подарки бойцам и командирам. Только с ноября 1941  по май 1942 г. на фронт поступило 3,4 тыс. вагонов с подарками.

Такие поступки людей были действительно благородными, но решить острую проблему с обмундированием и обувью для армии они, конечно же, не могли.

Однако потихоньку дело все же налаживалось. В восточную часть страны прибывали эвакуированные с запада заводы, швейные и обувные специалисты фабрик, которые и на новых местах в кратчайшие сроки налаживали выпуск столь необходимой фронту продукции. В декабре 1941-го в Бийск прибыли эшелоны с оборудованием Ворошиловградской, а в январе 42-го Сергеевской швейных фабрик. Созданная на их основе швейная фабрика № 2 выдала свою первую продукцию 1 февраля 1942 года.

- Пока не было электричества, работали на ручных машинах, – вспоминала бывшая работница этой фабрики Мария Беляева. – Потом, когда установили общую трансмиссию и подсоединили к ней машины, стало полегче. Но зачастую электроэнергию отключали, и мы вновь переходили на ручной привод.
 А утюги? Вспоминаю громадную плиту в углу цеха, раскаленную докрасна, а на ней десятикилограммовые неподъемные железные утюги. Бывало, к концу смены руки повиснут, как плети, поясницу ломит, щеки горят… А выдавали мы со своих допотопных по теперешним временам конвейеров продукцию, которую на фронте ждал каждый солдат. В 1943 году, например, был рекордный показатель – 344 тысячи штук гимнастерок, в 1944 – 293 тысячи, в 1945 – 313 тысяч. Примерно такое же количество брюк.

Еще раньше швейников, в сентябре 1941-го, в Бийске появилось новое промышленное предприятие – эвакуированная с Украины обувная фабрика. Первая обувь с бийской маркой была сшита уже к 7 ноября 1941 года.

- Я научилась работать на всех операциях, а когда запустили конвейер, дела пошли веселее, - рассказывала о том времени Надежда Приходько (Орлова). – Наладили обучение технологии обувного производства и оборудования. Фабрика выпускала в то время в основном ботинки для красноармейцев, чувяки или попросту тапочки для госпиталей. Все бийские госпитали тоже снабжались нашей продукцией. Кроме того, были и заказы, например, сахарного завода, мясокомбината, других фабрик и заводов на ботинки с деревянной подошвой. Они пришлись ко времени в ту нелегкую пору.

Помнятся зимние дни. На работу бежать надо спозаранок, а часов в доме нет, вся надежда на гудок Морозовской мельницы. Как загудит, призывно так, скоренько собираешься – и в цех. А там холодно. Частенько по утрам нет света, перебои с энергией были. Сядем в уголок, песни затянем, а кто и задремлет, согреясь о соседа. Потом за работу. Заготовки для подошвы приходили к нам из города Кирова, складских помещений не было, резина лежала на морозе. Возьмешь ее, а она холодная. Чтобы пришить, надо, чтобы нитка легла в канавку аккуратно и точно, вот и смекаешь, как все это сделать. Много раз мы во фронтовые ботинки прятали записки бойцам. Бывало, мальчишки нам отвечали. У меня тоже была переписка с одним парнем, потом прекратилась. Не знаю, что с ним стало. Варежки из дома приносили и тоже в солдатские ботинки укладывали…
Ботинки – «стукалки», они же «колодинки».. В войну токарь Бийского котельного завода Таисия Поликарпова вспоминала о них так: «В цехе нам выдавали ботинки на деревянной подошве, в них хорошо было чечетку танцевать. Только непрочные они: топнешь посильнее – и подошва пополам!.. Два раза в войну меня премировали брезентовыми туфлями сорок второго размера, а я ношу тридцать седьмой. И ничего! Даже на танцы в них бегала. Теперь детям рассказываю – смеются…»

Примерно такая же обстановка, как в Бийске, была в то время и на практически всех предприятиях в разных городах страны. Точившие корпуса снарядов и мин, выпускавшие тысячи комплектов одежды и обуви, стоявшие за станками женщины часто одевались во что придется.

- Пошли на оборонный завод № 231. – Пишет в своей книге «Девушка со снайперской винтовкой» незадолго до войны приехавшая из Барнаула в Уральск и успевшая до своего ухода на фронт потрудиться на оборону  Юлия Жукова. – Встал вопрос о рабочей одежде. В доме ничего подходящего не нашлось, подключились родственники. Тетя Лида (старшая мамина сестра Лидия Ивановна Синодальцева) принесла свое старое пальто, длинноватое, правда, и широковатое, но если подпоясаться ремнем – сойдет. Кто-то подарил красивую шелковую шаль, которая в момент дарения была белой, через несколько дней стала серой и потом уже никогда не имела первоначального цвета, несмотря на все наши усилия. Еще от кого-то достались подшитые, с кожаными заплатками на задниках, валенки. Нашлись у родственников лишние шапки и варежки.  Выглядела я, мягко говоря, неважно, но тогда на заводе мало кто выглядел лучше, да и внимания на это никто не обращал. Нас волновали другие проблемы. Холод стоял такой, что иногда кожа примерзала к металлу, потом клочьями слезала…

Во время Великой Отечественной заключенные ГУЛАГа трудоспособного возраста составляли примерно 7% от общей численности рабочих в Советском Союзе. Вклад их в производство обмундирования для фронта составил 12% от общей валовки.

Рост военного производства стал возможен за счет резкого сокращения изготовления товаров для населения. Следствием этого стало сокращение товарных фондов для розничной торговли. Так, в 1942 г. сократились в сравнении с довоенным временем фонды по тканям – в 11-12 раз, по кожаной обуви – в 11 раз, мылу – 4,4 раза, керосину – 6,5 раз, спичкам – 8 раз. Самые необходимые предметы стали распределяться не через торговлю, а по карточкам. Предельная годовая норма на одного человека предусматривала не более 6 м хлопчатобумажных(льняных) тканей, 3 м шерстяных тканей и 1 пары обуви. Но даже по этим нормам в 1942 г. потребности были обеспечены не более чем на 25%.

Москвичка Нина Брюсова была эвакуирована в город Сарапул на Каме, где таких же «выковырянных» как она из Белоруссии, Украины, Киева, Ленинграда было более чем достаточно. Многие, особенно из тех,  кто встретил войну неподалеку от границы, прибыли в Сарапул практически полураздетыми. Им было нужно помочь и сделал это местный военком Иван Морозов, в введении которого находились склады, где хранилась оставляемая призывниками гражданская одежда. ( Та самая,  что должна была поступать в фонд обороны. - К.С.).

- Мы не думали поначалу, что майор решится на свой страх и риск отдать эти вещи эвакуированным. Он решился. - Пишет в своих воспоминаниях о войне Нина Брюсова. – Все было взято на учет, а непосредственное распределение поручено женсовету. Хорошо зная нужды каждого из приехавших, мы приглашали их в военкомат и под расписку вручали главным образом поношенную мужскую одежду. Всего тогда раздали 2800 вещей. Их получили 873 семьи. Там были:  пальто, пиджаки, брюки, рубашки, валенки, ботинки, шапки, полотенца, а также чемоданы, баулы, подушки и даже перина. Многих спасли тогда от холода, а главное – многим согрели душу неказистые эти вещички.

Одежды и обуви в тылу катастрофически не хватало, как далеко от фронта в Сибири, так и в прифронтовой полосе и в освобожденных от гитлеровцев краях и областях. То же самое было и по другую сторону фронта. Вот несколько воспоминаний детей войны, чьи юные лета пришлись на годину испытаний.

Барнаулец Степан Даричев, в годы войны житель одного из сел в Нечернозомье:

- В зимнее время ходить было не в чем, поэтому я практически не выходил из дома. Как-то мать принесла мне резиновые галоши – по тем временам невиданная роскошь! Где уж она их достала, не знаю, но теперь, надев их с сшитыми мамой ватными носками, я мог играть на улице с друзьями. В школу я пошел уже в ботинках. Они были огромного размера, ноги в них мерзли. Бывало, остановишься, вынешь ноги, поставишь их в снятую с головы шапку, немного отогреешь, бежишь дальше. И так каждый день по два километра до школы и обратно.

Василий Меньков (Шипуново):

- В третий класс идти уже не было приличной одежонки. Надо было видеть мою радость, когда после новогодних каникул у меня появились новые штаны и такая же холщовая рубаха. Штаны были окрашены луковой шелухой в коричневый цвет бурого оттенка, а рубаха переливалась полосами непонятного цвета после окраски соком ягоды крушины. Но после второго урока вместо прежнего восторга от обновы были невыносимые мученья! От малейшего движения словно тысячи иголок впивались в мое тело. Наскоро обработанная холстина, одетая на голое тело, жгла все сильнее. Придя домой, я сбросил злополучные штаны, схватил ведро с водой, выскочил на мороз, бросил свою обнову на колоду и стал бить по ней валиком, поливая водой, пока штанишки не стали как «шелковые».

Яровчанин Василий Свиридов в войну жил в хуторе Опушино недалеко от Курска:
 
- В феврале 1943 года рядом с нашим хутором шли сильные бои. Потом фронт ушел дальше на Запад, а на полях остались сотни обледенелых трупов. Наши, немцы, венгры вперемешку. За время оккупации обносились и оголодали мы страшно. Потому лазили среди этих трупов в поисках обмундирования и продуктов. Наших не трогали никогда. Искали убитого в голову немца или венгра, снимали с него шинель, мундир, сапоги. Особенно ценилось немецкое офицерское белье. Оно было шелковое, и вошь на нем не держалась, соскальзывала.

Нина Ярошевич (Минск):

- Папа наш помогал партизанам, а когда нас освободили, ушел на фронт. Уже без него мне сшили первое платье за войну. Сшила его мама из портянок, они были белые, их покрасили чернилами. На один рукав чернил не хватило. А мне хотелось показать подружкам новое платье. И я стала в калитке боком, то есть хороший рукав показывала, а плохой прятала к дому. Мне казалось, что я такая нарядная, такая красивая!

В школе впереди меня сидела девочка Аня. У нее погибли отец с матерью, она жила с бабушкой. Они были беженцы, из-под Смоленска. Школа ей купила пальто, валенки и блестящие галоши. Учительница принесла и положила все это ей на парту. А мы сидели притихшие, потому что ни у кого из нас не было ни таких валенок, ни таких галош, ни такого пальто. Мы завидовали. Кто-то из мальчишек толкнул Аню и сказал: «Повезло как!» Она упала на парту и заплакала. Плакала навзрыд все четыре урока…

- Здесь на все другие критерии, - вспоминал о своем пребывании в лагере для советских военнопленных в Сласпилсе в августе 1941-го Борис Соколов. – Шинель отобрали сразу по приходе в лагерь – летом шинелей не полагалось. Сейчас на мне френчик без пуговиц и с оторванными по локоть рукавами; он надет на голое тело. Брюки из мешковины с одной оторванной штаниной и вырванным задом. На голове пилотка, на ногах деревянные туфли – колодки. Больше нет ничего, и никакого неудобства или беспокойства это мне не причиняет. Другие тоже выглядят не лучше. Но зато нет и заботы об одежде. Ведь только подумать: сколько в мирной жизни мы тратим времени и труда на свою одежду. Сколько забот. Сколько терпим огорчений.

В унисон ему звучат слова находившегося осенью того же 1941-го в Рославльском лагере военнопленных Сергея Голубкова:

- Обмундирование почти полностью износилось. У многих не было даже белья. Кожаная обувь обычно отбиралась немцами. Взамен ботинок давали деревянные башмаки – «сабо». На голое тело сразу же надевалась грязная шинель, подвязывавшаяся веревочкой, на которой сбоку висела консервная банка для баланды. Брюки, гимнастерка, белье или износилось или были выменены  на лагерном «базаре» на хлеб. Многие не жалели вещей, они рассуждали по-своему правильно:  летом в госпитале можно и без одежды лежать, а до осени доживут ли они?

А вот попавший в плен вместе со своими товарищами боец Николай Путин за время своего пребывания в Западной Европе (после того, как его перевезли из Гатчины на шахту во Франции) обмундирование поносил самое разнообразное.

- В конце 44-го, после высадки во Франции американцев, нас перевезли в Германию, в летний солдатский лагерь на реке Саар. Лагерь был не под током. Отсюда мне удалось бежать: ушли ночью вшестером, никто не заметил. Утром повстречались с полевой полицией, спрашивают: «Кто такие?» Отвечаем: «Итальянцы из разбомбленного лагеря». Надеялись, что наряд наш нас выручит. Одеты мы были, конечно, интересно – в форму капельдинеров. Это во Франции, когда наше обмундирование настолько износилось, что наготу не прикрывало, выдали нам костюмы дирижеров – где-то нахапали. «Хвосты» у фраков пришлось отрезать – работать мешало, и шляпы примять, а так ничего, материя крепкая оказалась… Поверили или нет нам полициаи, но отпустили.

Вскоре мы и сами увидели на дороге колонну американских танков. Выбежали навстречу. К нам подошел офицер, спросил по-немецки, кто мы, и предложил:
- Оставайтесь в роте добивать общего врага!
Мы, конечно, согласились. Выдали нам обмундирование: рубаху с нагрудником, ботинки с пряжками, две каски, пластмассовую и стальную. И стали мы солдатами 45-го танкового батальона «Ди-компани». Впереди было еще много тяжелых боев.

В мундире вермахта
21 сентября 1939 года немецкая армия вторглась в Польшу, началась Вторая мировая война, а уже через три месяца в декабре того же года в Германии были введены талоны на одежду по 100 пунктам. Победоносно шагающий по Европе вермахт в то время еще никаких ограничений не имел, они ждали его впереди. Когда через полтора года гитлеровцы вошли в Россию, вид этих бравых парней в отличной форме с засученными рукавами (« …Вопреки уставам мирного времени нам разрешили расстегнуть верхнюю пуговицу на серо-зеленых мундирах и закатать рукава, чтобы мы могли почувствовать небольшое облегчение в условиях палящего зноя», - Готтиб Бидерман)  и тяжелых, уверенно ступающих по чужой земле сапогах, производил более чем внушительное впечатление на многих наших соотечественников.

Однако уже 2 августа 1941 года на 42-й день Великой Отечественной на совещании у начальника генерального штаба сухопутных войск генерала Гальдера в докладе генерал-интенданта Клебергера о положении с обмундированием прозвучало следующее: «Запасы имущества были пополнены. Перед началом кампании имелся запас обмундирования и обуви в размере 5% общей потребности. Сейчас положение напряженное. Необходимо провести в войсках на Западе мероприятия по сбору и экономии обмундирования. Компенсировать недостающее количество сапог поставками ботинок и краг. Вопрос о снабжении зимним обмундированием. Поставки зимнего обмундирования, заявки на которое были отправлены в мае, позволили обеспечить лишь небольшую часть общей потребности. Запад должен обойтись своими ресурсами. В распоряжении начальника управления вооружений сухопутной армии достаточный запас обмундирования, предназначенного для действующих войск на Востоке. Этого запаса хватит до октября сего года.  Проблема подвоза обмундирования. (Будет подвезено: 2 комплекта суконного обмундирования на каждого человека, шапки, наушники, перчатки, шарфы и теплые жилеты.)

Но не дожидаясь подвоза шапок, наушников и теплых жилетов, наиболее дальновидные немецкие военачальники, понявшие, что в России это надолго, стали готовиться к зиме заранее. Одно из свидетельств тому сводка о положении в оккупированных немцами прифронтовых районах подготовленная разведчиками нашей 16-й  армии от 18 августа 1941 года на основании агентурных данных, опросах местных жителей , солдат и командиров, возвращающихся из немецких тылов, допросов пленных, писем и дневников немецких солдат и офицеров, в которых говорится, что «на некоторых пленных, несмотря на лето, было надето по три пары белья: одна пара немецкая и две красноармейские, снятые с убитых и раненых – заранее готовятся к холодам».

Осенью 1941-го года жителям каждой оккупированной фашистами деревни было предписано поставить для германской армии по 3-4 пары валенок, а бургомистрам и старостам собирать у населения шубы, шарфы, варежки.

Неустанно заботясь о своих солдатах, немецкое командование издало также памятку «Защита от обморожения». Вот она: «Ноги и руки: особенно чувствительны к морозу. Менять чаще носки (грязь не держит тепла), вкладывать солому, картон или газетную бумагу. Для защиты ног от обморожения рекомендуется завертывать сапоги в солому или тряпки. Лучшей защитой для ног являются валенки (русские) или сапоги, изготовленные из соломы (выделку последних производить силами пленных или местных жителей). Защита рук: лучше иметь 2 пары тонких перчаток, чем одну пару толстых. Очень хороши варежки (из русского брезента), сделать указательный палец».

- Зима брала свое, немцы свое, - вспоминал Василий Свиридов. - Придумали они сапоги делать из соломы и довести до каждой десятидворки план – полторы пары, то есть три сапога. Ничего не поделаешь, заказ надо выполнять. Собирались к кому-нибудь в хату, обычно вечером, и из ржаной соломы плели в три прядки, потом эти плети сшивали суровыми нитками, стараясь выдержать форму сапога. Сапоги эти сдавали в комендатуру, а та отправляла их на  фронт.

- Стояние в карауле было пыткой, независимо от того, сколько вещей на тебе надето. Мы выглядели, как игрушечные мишки, - пишет в своей книге «Дорога на Сталинград» о зиме 1941-42 годов пехотный солдат Бенно Узер. – Две пары кальсон, две пары брюк, два свитера, солдатская рабочая одежда, полевая форма и толстое меховое пальто, изготовленное специально для несения караульной службы. Наши головные убору были с меховыми наушниками. Открытыми оставались только глаза и нос. Колючий ветер проникал сквозь ткань, прикрывающую подбородок, и словно тысяча игл вонзались в кожу. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не отморозил нос.

Кроме отобранных у русских теплых вещей немцы пользовались и теми, что были собраны в рамках «зимней помощи» и присланы им из Германии. В своем дневнике немецкого солдата Гельмут Пабст писал: «Вчера привезли несколько одеял, из тех, что были собраны на родине, дома. «Как трогательно, - говорили мы, - Как они пахнут нафталинными шариками, как чисты».

Еще труднее, чем немцы, переносили первую русскую зиму их союзники, особенно теплолюбивые южане – итальянцы. Итальянское интендантство разместило заказы в Румынии на изготовление меховых полушубков и теплого белья. Однако русские морозы доставили много неприятностей уроженцам Палермо, Рима и Неаполя. Заказанное в Румынии теплое обмундирование начало поступать на фронт только после 15 декабря, причем оно выдавалось лишь офицерам и часовым для несения караульной службы. Большая часть солдат продолжала ходить в широких и коротких шинелях, совершенно не приспособленных к морозной погоде. Наиболее уязвимым местом обмундирования была обувь. Армейские ботинки, подбитые согласно требованиям итальянского устава 72 гвоздями, на морозе моментально обледеневали и сжимали ноги  ледяными тисками. Между гвоздями набивался снег, что заставляло солдат поминутно заниматься эквилибристикой. Это вызывало насмешки деревенских жителей и недовольство итальянских офицеров.

Итальянские ботинки не выдерживали конкуренции с немецкими сапогами и тем более с русскими валенками, упоминание о которых является обязательным элементом всех воспоминаний участников войны. Историк Валори подробно описывает, что такое валенки, и под конец меланхолически замечает: «Это непревзойденная обувь, теплая и удобная… Если бы эта обувь была распространена среди наших войск, скольких обморожений можно было бы избежать».

Достоинства валенок оценил и итальянский главнокомандующий. Он велел отобрать несколько образцов и послал их в военное министерство с просьбой срочно наладить производство валенок в Италии. Образцы прибыли в Рим, когда в столице Италии была уже весна и стояла теплая погода. Одна за другой интендантские  комиссии рассматривали столь непривычные их взору предметы. Возможно, что авторитетные инстанции пришли к заключению, что изготовление валенок является причудой Мессе. Более вероятно, что нашлись люди, которые были заинтересованы в том, чтобы валенки не перекрыли путь уставным ботинкам, Как бы то ни было, производство валенок не было налажено, и итальянские солдаты продолжали воевать в ботинках. По официальным данным, зимой 1941-42 года 3614 человек из 60 тысяч получили обморожения и почти две тысячи из них (3,3% от общей численности корпуса) были отправлены на излечение в Италию.

Обычно не присущая немцам безалаберность и самонадеянность обошлась их армии зимой 1942-42 гг.в  тысячи обмороженных и погибших солдат. И это притом, что еще до начала октября были заготовлены солидные запасы обычного и специального зимнего обмундирования, печи, котлы и разборные бараки, но поставки их в войска начались только в декабре и осуществлялись крайне медленно.

Сделав для себя надлежащие выводы, немецкое командование постаралось следующей зимой обеспечить своих солдат всем необходимым и не допустить обморожений. Однако далеко не всегда это удавалось сделать в полной мере. К примеру, в Сталинграде.
Уже в начале 1942-го на снабжение вермахта был принят, а зимой 1942-1943-го получил широкое распространение двухсторонний утепленный костюм, состоявший из куртки с капюшоном и длинных брюк. С одной стороны он был грязновато-белого, с другой серо-полевого цвета, с трехцветным камуфляжем или размытым рисунком. К костюму прилагались длинные трехпалые рукавицы, которые носились на лямке через шею. Наряду с двухсторонними утепленными костюмами, которые быстро пачкались и демаскировали носивших их солдат, в зимнее время использовалась другая маскирующая одежда из белой ткани: тонкие рубахи, халаты, балахоны, комбинезоны – дешевые и легко отстирывающиеся. Использовался также хлопчатобумажный костюм их двух частей, включавший распашную куртку с воротником, капюшоном с завязками, пуговицами белого цвета и рукавами прикрывавшими кисти рук, и штаны, которые заправлялись в сапоги или носились навыпуск. Так как этот костюм было невозможно носить вместе с шинелью, под него надевались стеганые куртки и брюки.

Гельмут Пабст (зима 1942-43 гг.):

-У каждого на линии фронта – новое зимнее обмундирование. Это типичная для немцев забота о том, чтобы были сменные брюки и куртка защитного серого или белого цвета. В них так много карманов, шнурков и пуговиц,  что требуется некоторое время, чтобы достать что-нибудь. В комплект входят меховые ботинки, муфты, шерстяные шлемы и капюшоны. Теперь мы от всего защищены.
.
Фриц Бельке, 58-й пехотный полк Вермахта, Ржев. 20 ноября 1942 года:

- Переход на зимнюю форму одежды в ротном обозе.
Я тоже плетусь с огромной кипой зимних вещей  к блиндажам. Немедленная примерка этих, с тоской ожидаемых предметов одежды,  вызывает всеобщее удивление и глубокое удовлетворение, и рождественское чувство: хорошая, на вате, верхняя одежда, с изнанки на белом или сером, с капюшоном, со шлемом на голову, рукавицы с манжетами и к тому же хорошие немецкие фетровые сапоги лучше, чем русские «Walinkis», такого хорошего никто не ожидал. Теперь может приходить зима.
Далее Фриц Бельке упоминает о том, что как только судьба стала к нему добра и 21 января его перевели в обоз, ему пришлось сдать хороший зимний костюм и вновь остаться «скудно одетым». Справедливо, ничего не скажешь.

Что же касается «хороших фетровых сапог», которые были лучше, чем русские «Walinkis», то речь идет о введенных в немецкой армии кожано-войлочных сапогах типа бурок. Голенища их изготавливались из светлого войлока с кожаными полосками по швам. Утепленные зимние сапоги имели серо-зеленый текстильный мех и кожаные головки с войлочной прокладкой, но бывали и на натуральном меху (овчине). Правда, такая, действительно хорошая обувь, не всегда попадала в руки тех, кому предназначалась. Бывало и по-другому.

- На днях фашистские транспортные самолеты, которые продолжают свои ночные полеты, сбросили нашему батальону очень ценный груз. – Вспоминал участвующий в окружении гитлеровцев под Сталинградом Мансур Абдулин. – Сапоги утепленные. Или лучше их назвать «бурки», на кожаной подошве, с кожаными головками валенки. Удачно сшиты: теплые и сырости не боятся. Для такой погоды, как сегодня, это лучше, чем наши валенки. Мы все с превеликим удовольствием хорошо обулись. А фрицы злились, что их бурки достались нам. Ночами кричали: «Рус, отдавайт валенки, возьмить автоматы!» (У нас и автоматов было немецких полным-полно, и патронов к ним сколько хочешь).

 Кстати сказать,  разместившаяся в захваченной части Сталинграда осенью 1942-го германская комендатура начала свою деятельность с того, что объявила мобилизацию женщин для работы  в немецких госпиталях и сдачу населением теплой одежды и обуви для германской армии. И вновь, уже традиционно, еще больше, чем немцам, страдать от зимних холодов приходилось их союзникам.
Уже поздней осенью 1942-го личный состав румынской армии носил летнее обмундирование. Командиры объяснили своим подчиненным, что  в ближайшее время получение зимнего обмундирования не предвидится, объясняя это  тем, что «базы снабжения находятся в глубоком тылу, а часть обмундирования уничтожена бомбардировкой советских самолетов». Впрочем, одеваться тепло самим румынским офицерам зачастую не могли помешать никакие русские бомбардировщики.

- Передо мной стоят два джентльмена в высоких зимних румынских шапках. Это командиры двух подчиненных мне румынских рот, – пишет в книге «Солдаты, которых предали» командир одного из окруженных в Сталинграде немецких батальонов Гельмут Вельц. – Их окутывает целое облако одеколона. Несмотря на свои усы, выглядят они довольно бабисто. Черты их загорелых лиц с пухлыми бритыми щеками расплывчаты. Мундиры аккуратненькие и напоминают не то о зимнем спорте, не то о файф-о-клоке или Пикадилли: покрой безупречен, сидят как влитые, сразу видно, что шили их модные бухарестские портные.  Поверх мундиров овчинные шубы. …Спускаемся по склону обрыва и вот уже стоим среди румын. Кругом, как тени, шныряют исхудалые солдаты – обессиленные, усталые, небритые, заросшие грязью.


Примечательно, что по штату в каждой пехотной дивизии вермахта помимо хлебопекарной роты, скотобойного взвода и других подобных подразделений, был даже подвижной механизированный мини-мясокомбинат с коптильным цехом и машинами для изготовления сосисок, а вот банно-прачечного отряда (как в нашей) не имелось. Возможно, и поэтому тоже немецкая армия в течение всей войны страдала от сыпного тифа и другой инфекции.

Так, в одном из секретных приказов по 9-й армии (группы армий «Центр») от 15 декабря 1942 года констатировалось: «В последнее время в районе армии количество заболевших сыпным тифом почти достигло количества раненых». И это не случайно: основными переносчиками сыпняка являются вши, а жилые помещения противника буквально кишели этими паразитами, о чем оставлено немало свидетельств как наших солдат и офицеров, так и собственно немцев.

Не служившая в германской армии, но хорошо проникшаяся в суть проблемы и несколько месяцев прожившая практически на линии фронта в небольшом венгерском городке, автор книги «Женщина и война» Польц Ален пишет в ней: «К тому времени я уже так хорошо разбиралась во вшах, что знала, где самка, где самец, какая собирается отложить яйца, какая – сытая, а какая – голодная. Когда-нибудь я опишу, что такое вши. Пока, в двух словах, скажу только, что вошь бывает головная, платяная и лобковая. Лобковая вошь живет  волосяном покрове в подмышках и на лобке, платяная – в одежде, а головная – в волосах на голове, о чем говорит и ее название. Если у вас все три разновидности, сколько не ищитесь, они все равно будут вас грызть. Нам советовали намазаться керосином. Мы так и сделали. Вши как были, так и остались, а керосин еще беспощаднее разъедал кожу, да и запах от него был отвратительный. О мытье, конечно, и речи быть не могло».

Участник долгих боев под Ржевом Фриц Бельке свое знакомство с «маленькими партизанами» описал и подробно и эмоционально:
- Найти, поймать и уничтожить вражеского господина особо кровожадного рода – вошь становится длительным занятием. В складках одежды они нашли себе приемлемое место. Резервная армия гнид ожидает своего часа. Она тотчас заменит кровавые потери на поле боя между ногтями больших пальцев. Уничтожение вшей посредством кипячения одежды в этих условиях невозможно и также бесполезно, - некоторые все равно выживают. Также поставляемое средство против вшей «Russla-Puder» не наносит им никакого вреда. Не только их опасность, как переносчиков устрашающего сыпного тифа, принуждает действовать каждого мужчину, но и их ползание, царапание и заметное оживление, когда из холода попадаешь в теплые обстоятельства. Пример этому рассказывает один из камерадов:
«В феврале 1942-го из мужчин нашей дивизии была образована труппа варьете. Она должна была вытащенным с передовой на короткое время воинам доставлять радостные минуты. В Малахове, где также находились боевые позиции 18 и 58 полков,  нашли для представления большое, хорошо натопленное помещение. Солдаты расселись на дощатом полу плотно друг к другу. Актеры давали самое лучшее и интересное, и маленькие зверьки оживились. Сначала то тут, то там начали тайком почесываться; вши закопошились сильнее, никто не мог больше выдержать, каждый чесался, отирался и энергично бил вшей. Кто-то первый снял гимнастерку, ну, теперь больше не было препятствий, полетели гимнастерки и брюки, с обнаженными телами все мужчины вышли на охоту на вшей, - представление продолжалось».

Методы борьбы с вшами у солдат немецких практически не отличались от методов солдат советских, что, впрочем, и понятно, поскольку в данном случае враг был один, общий.

- У всех на фронте завелись вши, - вспоминал Бенно Цизер. – В конце концов мы привыкли к этим паразитам и только изредка устраивали на них облаву. В одном случае нам пришлось кипятить нижнее белье, чтобы уничтожить паразитов. Но у всегда изобретательного Шейха была идея получше. Он попросил у водителя канистру бензина и замочил в нем свое белье. Результат был феноменальный, и после этого мы все последовали его примеру».
Вши преследовали «нибелунгов» и когда тем суждено было попасть в плен, причем безразлично чей – к «Иванам» или их более «цивилизованным» союзникам. Вот только два из воспоминаний немецких солдат, посвященных этой теме. Одно принадлежит сбитому над Каспием стрелку-радисту немецкого бомбардировщика Клаусу Фритцше (лагерь для немецких военнопленных под Сталинградом, ноябрь 1943 года), другое - пехотному солдату вермахта Генриху Метельманну (лагерь для немецких военнопленных Флоренс-Кэмпф США, штат Аризона, апрель 1945-го).

Клаус Фритцше:

- Не знаю, соответствует ли перевод смыслу немецкой фразы, но суть дела в том, что миллионы вшей скоро утащат нас, куда они хотят. Нередко вечером сидим, ищем вшей в одежде, правда, не ищем, а собираем.  Идет соревнование, у кого успеха количественно больше. Перед началом основной охоты суем руку под мышку, сжимаем кулак, приближаем к свету и открываем его. Чемпион тот, у кого число схваченных вшей больше.

Надо представить себе картину ежедневной охоты в помещении размером приблизительно 4 х 4 метра, одна половина которого занята двухъярусными нарами, рассчитанными на 16 человек. Другая половина занята столом приблизительно 1,5 х 0,8 м и скамейкой. Шестнадцать жителей живописно покоятся на нарах и на скамейках, каждый с бензиновым светильником перед собой. Верхняя часть тела героя, трусы и майки держатся поближе к пламени, вшей собирают и кладут на горячую крышку светильника, где они лопаются с акустической отдачей. Число «отстрелов» можно определить с закрытыми глазами, причем эксперты определяют возраст подбитой особи по громкости звука. Жаль только, что уровень освещения не позволяет уничтожать молодые  поколения этих страшных насекомых – их не видно, и половая зрелость молодежи наступает еще в стадии их невидимости в данных условиях освещения.

Генрих Метельманн:

- Каждый из нас получил котелок американского образца и после еды нас обязали прополаскивать его дезинфицирующей жидкостью. Вообще американцы весьма щепетильны по части гигиены. Для уборной и мытья была выделена специальная палатка, всем нуждающимся была гарантирована квалифицированная медицинская помощь. Однако попытка избавить нас от вшей потерпела неудачу. Американцы – самые настоящие садисты, думал я, иначе что могло подвигнуть их опрыскивать нас, причем в одежде, какой-то гадостью, белым порошком, после которого по всему телу начинался страшный зуд, кашель и обильное слезотечение. Мы теперь походили на загулявших после работы мельников, которые за пьянкой не удосужились помыться. Первые несколько дней донимавшие нас вши вроде бы успокоились, но затем из остававшихся на теле и волосяном покрове гнид на смену им вылупилось молодое поколение, которое было явно настроено отомстить за своих предков.
 
 *************************************************************

- Несмотря на нашу нищету, поражает низкое качество материала, в который одета немецкая армия, – пишет в 1942 году проживавшая в то время в Царском селе под Ленинградом и встретившая эту армию, как освободительницу от «сталинского ига», автор книги «Неизвестная блокада» Лидия Осипова. - Холодные шинелишки, бумажное белье. Здесь они охотятся за кожухами и валенками. Снимают их с населения прямо на улице…
Вообще наше представление о богатстве Европы при столкновении с немцами получило очень большие поправки. По сравнению с Советским Союзом они богаты, а если вспомнить царскую Россию – бедны и убоги. Говорят, это потому что… война. Но обмундирование-то они готовили до войны. И потом, они же покорили почти всю Европу. И уж, конечно, они не стеснялись с Европой так же, как не стеснялись с нами… Вероятно, и вся Европа такая же. Как-то скучно становится жить, как подумаешь обо всем этом вплотную.
Дальше больше. В воспоминаниях немецкого солдата Ги Сайера о полученной им в 1944-м году новой форме можно прочесть:

- Вскоре радость от новой формы сменилась разочарованием. Качество ее было намного хуже, чем прежней. Мундиры оказались из хилого материала, напоминавшего картонку. Сапоги изготовлены из жесткой низкосортной кожи. На лодыжках она ломалась, а не собиралась. Хуже всего обстояло дело с бельем: оно было сшито из тонкой ткани, что чувствовалась  только в тех местах, где была сшита вдвое – на кайме и швах. Новые носки, в которых мы так нуждались, оказались намного длиннее прежних, но грели меньше. Они были изготовлены из нейлона – тогда про него мало кто слыхал».

Понятное дело, что в тылу вермахта (точно так же, как и у нас) дело с одеждой обстояло еще хуже. Интересен и примечателен такой факт. При поездке в отпуск в фатерлянд (на родину) немецкий солдат получал чемодан,  который по возвращению требовалось сдать, новое нижнее белье и при необходимости новое обмундирование. На родине он должен был выглядеть прилично, не как оборванец, но победитель.

Один унтер-офицер рассказывал Карлу Кернер - Шредеру, служившему в конце войны на вещевом складе госпиталя местечка Эвербах, следующую историю:
- Приехал я в отпуск домой, в Дюссельдорф. Жена выстирала все мое военное барахло и повесила на чердак. Прилетели американцы и сбросили бомбы. Поскольку я солдат, видимо, дом, в котором я живу, - военный объект. Не так ли? Пока я торчал в бомбоубежище, все мое обмундирование сгорело. Но не мог же я бегать нагишом?! Пришлось достать  выходной костюм из чемодана, который моя жена всегда прихватывает с собой в убежище. Думаете, комендант города выдал мне справку о том, что моя квартира разрушена? Как бы не так. А когда я прибыл в штатском в госпиталь в Бреслау, шпис заявил, будто я загнал свое военное барахло на рынке. Кто возьмет такую дрянь, вот идиот! В Бреслау мне выдали новое обмундирование, но стоимость записали на мой счет. Приказано все урегулировать в резервном батальоне. Хорошенькое дело: немецкий солдат еще должен платить за свое обмундирование. Куда это годится?

А вот еще один короткий отрывок из «Дневника немецкого солдата» каптенармуса Карла Шредера об отдельных особенностях быта госпиталя в местечке Эвербах (а по сути, во всей Германии в целом. - К.С.)

- За последнее время отмечено немало случаев, когда резервные войска отправлялись на фронт полураздетыми. Командование приказало одевать их по дороге за счет раненых. Но раненые не собираются добровольно отдавать свою одежду резервистам. Это дело  поручили госпиталям. Но не так-то легко отобрать у раненых их личные вещи, оружие и предметы снаряжения.
Солдаты не желают «немножко потерпеть». То и дело вспыхивают скандалы при смене белья. Кроме того, каждый требует от меня хорошую пару обуви. Ночью они крадут обувь друг у друга и прячут ее. Скандалят из-за брюк, кителей. Сидишь на вещевом складе, в бывшей скорняжной мастерской, и без конца слушаешь жалобы. Мыло для бритья не пенится. Шнурки для ботинок гнилые. Подворотнички с заплатками, натирают шею. Носки садятся после стирки. Рубашки и брюки коротки. Кителя длинны и широки. С утра до ночи – сплошная ругань. Солдаты ходят по городу в невероятных нарядах. К укороченным брюкам они привыкли на фронте. Там они отрезали низ брюк на портянки, в сапогах все равно не видно. Но здесь сапог нет, из-под брюк торчат кальсоны. Такая «форма» доводит людей до белого каления.

Не мудрено, что при таком раскладе в фронтовой обстановке солдаты вермахта, так же, как и наши, старались немного приодеться за счет трофеев, то есть формы противника.

Уже зимой 1942-го Гельмут Пабст пишет в своем дневнике: «…Ребята из мотопехоты называли нас «голодная дивизия» - мы всегда в затруднительном положении, без эшелона снабжения, как беспризорные дети… Нам не достаются новые армейские ботинки или рубашки, когда старые изнашиваются - мы носим русские брюки и русские рубашки, а когда приходит в негодность наша обувь - мы носим русские башмаки и портянки или еще делаем из этих портянок наушники от мороза.

Из письма солдату Рихарду Краузе от брата (23 мая 1942 г.): «…Мне рассказал один солдат, который лежал здесь в госпитале, что они обычно забирают у пленных русских сапоги. Эти сапоги очень хорошего качества. Не сможешь ли ты мне выслать хотя бы пару сапог…»

Генрих Метельман вспоминает, как во время боев под Сталинградом, уже во время отступления немцев, он был укутан в красноармейскую шинель, а на голове у него красовался треух, подобранный где-то в бою. Увидев это, пленный русский, явно штабной офицер: «…обозвал меня распоследней свиньей, предателем, продавшим Родину, и мне показалось, что он был готов наброситься на меня с кулаками. И тогда я наконец распахнул чужую шинель, под которой оказалась форма вермахта. Заметив его изумление, я от всей души расхохотался, поскольку расценивал свой спектакль исключительно как шутку, не более того».

Немецкие солдаты, находившиеся в тылу на оккупированной русской территории и не имевшие возможности добывать красноармейские шинели, «обмундировывались» по-другому, причем без опасности для жизни.

В своей книге «Судьба детей войны»  Василий Свиридов вспоминает, как это бывало на их хуторе Опушино под Курском. Причем в этом случае солдаты вермахта не только «обмундировались», но и провели среди местного населения определенную «воспитательную работу».
Василий Васильевич рассказывал автору, что у них на хуторе жил дед Овист, у которого была невестка Ефимия. Она жаловалась свекру: «Тато, осень иде, а чоботов немае». «Не журись, Химка. Идут нимци, у них гамазыны, там усе е».
 И вот:
- Зимние праздники кончились. Началась масленица. Решили наши хуторяне пойти  (в открытую немцами. - К.С.) церковь. Пошел и свекор тетки Химки. Приоделся, праздник ведь. Надел сапоги-вытяжки, новые, хорошо дегтем промазаны, шапку мерлушковую и хорошую шубу, хотя и своей выделки, но хорошая – черненькая, в нескольких местах опушенная.

Женщины идут впереди, мужики позади, держатся на расстоянии, чтобы можно было без помех курить. Ведь если ругают за курево, то пропадает аппетит, какое уж там курение.
Только перешли на другую сторону речки – как на грех навстречу едут немцы. Подвод шесть или семь и на каждой, наверное, не меньше четырех – одним словом, много. Женщины сошли в сторону, в снег, уступая дорогу. Немцы мимо них проехали и остановились возле мужиков, тоже уступивших дорогу. Сначала, сидя на санях, молча разглядывая их, потом заговорили о чем-то и, обращаясь к мужикам, спросили:

- Партизан?

Мужики испуганно замахали руками:

- Найн, нет, мы в церковь, - и начали креститься. Несколько немцев сошли с саней и, подойдя к мужикам, осмотрели их, быстро переводя взгляд от одного к другому, и остановились возле свекра тетки Химки, обратив внимание на его сапоги. Быстро между собой поговорили и потянули деда Овиста к саням. «Зи зетцен, гросфатер». Дед сел на отводину саней.
Один из немцев взялся стаскивать с него сапоги, стянул и тут же бросил их в сани. Посмотрел на свои руки, а руки в дегте, сапоги-то от всей души были смазаны. Сморщился немчик, что-то сказал, другие засмеялись, выкрикивая. Нагнулся фриц, взялся за полу шубы, видимо, намереваясь вытереть руки, да как закричит. Схватил деда за отвороты шубы, поставил на ноги и что-то говорит, а сам расстегивает пуговицы и, расстегнув, вытряхнул деда из шубы. А дед Овист до того испугался или в каком-то шоке находился, что не понимал, что с ним происходит.
От соседних саней подошел другой немец и, смеясь, снял с деда шапку. Поехали немцы,  что-то крича и хохоча, а дед остался стоять у дороги без шапки и шубы, в одной рубахе и без сапог.
Подошли женщины, сняли с себя кто поясок, кто платок, замотали на ногах онучи, перевязали. Сняли теплые шали, укутали деда и все вернулись назад. Будь она неладна, такая обедня!
Привели старого домой, невестка как глянула – и сразу поняла, в чем дело, да как захохочет: «Тато, гамазины»!

Заканчивая эту главу, очень хочется привести относительно пространную, но довольно содержательную и много поясняющую выдержку из книги Готлиба Бидермана «В смертельном бою», человека, который провоевал на Востоке практически всю войну:

- Бытовала шутка, отражающая общую атмосферу и место, которое занимали фронтовики на русском фронте. Предположим, победоносные армии возвращаются с Востока, и по этому случаю в Берлине устраивается грандиозный парад. За марширующими колоннами наблюдают тысячи зрителей, выстроившихся вдоль Унтер-ден-Линден, и под Бранденбургскими воротами проходят великолепные ряды войск во всем своем величии. Впереди всех едут генералы и их штабы в ослепительно сверкающих штабных автомашинах с развевающимися полковыми знаменами. Сразу за ними следуют командиры соединений, сопровождаемые своими штабистами, с блестящими наградами на груди, с форменными саблями на боку. Позади них катят грузовики связистов, снабженцев. Потом выходят батареи полевой артиллерии, тяжелые пушки тащат вездеходы и упряжки выхоленных лошадей, у которых вся сбруя начищена до блеска и находится в совершенном порядке. Всю процессию возглавляет райхсмаршал Геринг, одетый в великолепный белый мундир, окантованный малиновым цветом и золотом. С шеи на грудь свисает железный крест с дубовыми листьями. Все его окружение для большего эффекта посажено в вездеходы.

Парад заканчивается, музыка в конце концов стихает, и толпа, получившая надлежащее впечатление, начинает расходиться. И тут на отдалении от величественного парада в поле зрения появляется оборванный солдат – один из извечных ефрейторов. Его потрескавшиеся и изношенные сапоги свидетельствуют о расстоянии, которое он прошагал из степей России. В изорванной и выцветшей форме, дополненной кусочками русского военного снаряжения, он щеголяет недельной давности щетиной и нагружен противогазом, шанцевым инструментом, котелком, плащ-палаткой, винтовкой и ручными гранатами. Потертые и измятые боевые ленточки, приколотые к мундиру, говорят о многочисленных боях и ранениях, им полученных. На подходе к Бранденбургским воротам его останавливают и спрашивают, какой вклад он внес в победу. Он качает головой, лицо выражает замешательство, и следует ответ: «Никс понимаю!» Он, единственный уцелевший из разбитых пехотных полков, сражаясь в течение долгих лет на Восточном фронте, забыл немецкий язык.

Записан

Рашид Закирович

  • Пользователь
  • Участник
  • **
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 29
- Бытовала шутка, отражающая общую атмосферу и место, которое занимали фронтовики на русском фронте. Предположим, победоносные армии возвращаются с Востока, и по этому случаю в Берлине устраивается грандиозный парад... 

...наш полк, как и вся дивизия, был сугубо заштатным, некадровым, был наспех сформирован из резервистов и новичков в районе Днепропетровска и Днепродзержинска, после того как 37-я армия была разбита под Киевом.. Подобны нашему были и другие полки 275-й дивизии. Но наше счастье было в том, что против нас стояла такая же немецкая(295-я) дивизия, тоже некомплектная, из резервистов. Немецкие солдаты остро чувствовали свою “заштатность” и мечтали о том, чтобы их сменило более свежее военное соединение.

После одного боя с частями этой немецкой дивизии  мы обнаружили в карманах нескольких убитых немецких солдат листовки, свидетельствующие о глубокой самоиронии, распространенной среди офицерских чинов дивизии. Смысл листовки такой: война давно закончена, 1950 год, в Берлине — смотр нацистских войск; проходят танки, пролетают самолеты, идут солдаты стройными рядами, печатая шаг. И вдруг появляется толпа оборванцев, даже неспособных ответить по-немецки, кто они. Смущенный Гитлер требует, чтобы Браухич (командующий сухопутными войсками Рейха) объяснил, кто это. Следует ответ: “Это 295-я стрелковая дивизия, забытая нами на русском фронте в 1942 году”.

Е.М. Мелетинский. Воспоминания  - М. 1998
Записан

МОРЗЕ

  • Опытный пользователь
  • Участник
  • ***
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 240
ДОБРЫЙ ДЕНЬ. Очень хорошая тема, я читала с большим интересом.
Нашла такое:
Николай Николаевич НИКУЛИН

 ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЙНЕ

 

 
Рукопись этой книги более 30 лет пролежала в столе автора, который не предполагал ее публиковать.

http://www.golubinski.ru/russia/nikulin_vojna.htm

...
А пока мне выдали триста граммов хлеба, баланду и заменили ленинградские сапоги старыми разнокалиберными валенками.

Как раз в день нашего приезда здесь срезали продовольственные нормы, так как пал Тихвин и снабжение нарушилось. Здесь только стали привыкать к голоду, а я уже был дистрофиком и выделялся среди солдат своим жалким видом.

***
С этих пор началось мое перерождение. Появились защитные реакции, появилась энергия. Появилось чутье, подсказывавшее, как надо себя вести. Появилась хватка. Я стал добывать жратву. То нарубил топором конины от ляжки убитого немецкого битюга — от мороза он окаменел. То нашел заброшенную картофельную яму. Однажды миной убило проезжавшую мимо лошадь. Через двадцать минут от нее осталась лишь грива и внутренности, так как умельцы вроде меня моментально разрезали мясо на куски. Возница даже не успел прийти в себя, так и остался сидеть в санях с вожжами в руке. В другой раз мы маршировали по дороге и вдруг впереди перевернуло снарядом кухню. Гречневая кашица вылилась на снег. Моментально, не сговариваясь, все достали ложки и начался пир! Но движение на дороге не остановишь! Через кашу проехал воз с сеном, грузовик, а мы все ели и ели, пока оставалось что есть... Я собирал сухари и корки около складов, кухонь — одним словом, добывал еду, где только мог.


Остальное по ссылке.
Примечание- много написано о еде и о голоде.
Извините,если в чужую тему, не знала-куда разместить, чтобы поделиться прочитанным.
Записан
С уважением, Анна Ахмедовна
Страниц: 1 [2]   Вверх
« предыдущая тема следующая тема »